Пришедший сел, слуга налил в чашу густое красное вино. Пока пришедший пил и ел, Пилат, смакуя вино, поглядывал прищуренны ми глазами на своего гостя.
Гость был человеком средних лет, с очень приятным округлым ли цом, гладко выбритым, с мясистым носом. Основное, что определяло это лицо, это, пожалуй, выражение добродушия, нарушаемое, в изве стной степени, глазами. Маленькие глаза пришельца были прикрыты немного странными, как будто припухшими, веками. Пришедший любил держать свои веки опущенными, и в узких щелочках светилось лукавство. Пришелец имел манеру во время разговора внезапно при открывать веки пошире и взглядывать на собеседника в упор, как бы с целью быстро разглядеть какой-то малозаметный прыщик на лице.
После этого веки опять опускались, оставались щелочки, в кото рых и светились лукавство, ум, добродушие.
Пришедший не отказался и от второй чаши вина, с видимым на слаждением съел кусок мяса, отведал вареных овощей.
Похвалил вино:
– Превосходная лоза. «Фалерно»?
– «Цекуба», тридцатилетнее, – любезно отозвался хозяин. По сле этого гость объявил, что сыт. Пилат не стал настаивать.
Африканец наполнил чаши, прокуратор поднялся, и то же сделал его гость.
Оба они отпили немного вина из своих чаш, и прокуратор сказал громко:
– За нас, за тебя, Кесарь, отец римлян, самый дорогой и лучший из людей!
После этого допили вино, и африканцы вмиг убрали чуть трону тые яства со стола. Жестом прокуратор показал, что слуги более не нужны, и колоннада опустела.
Хозяин и гость остались одни.
– Итак, – заговорил Пилат негромко, – что можете вы сказать мне о настроении в этом городе?
Он невольно обратил взор в ту сторону, где за террасой сада вид на была часть плоских крыш громадного города, заливавшегося по следними лучами солнца.
Гость, ставший после еды еще благодушнее, чем до нее, ответил ласково:
– Я полагаю, прокуратор, что настроение в этом городе теперь хорошее.
– Так что можно ручаться, что никакие беспорядки не угрожают более?
– Ручаться можно, – проговорил гость, с удовольствием погляды вая на голубей, – лишь за одно в мире – мощь великого Кесаря…
– Да пошлют ему боги долгую жизнь, – сейчас же продолжил Пи лат, – и всеобщий мир. Да, а как вы полагаете, можно ли увести те перь войска?
– Я полагаю, что когорта Громоносного легиона может уйти, – ответил гость. И прибавил: – Хорошо бы, если бы еще завтра она продефилировала по городу.
– Очень хорошая мысль, – одобрил прокуратор, – послезавтра я ее отпущу и сам уеду, и, клянусь пиром двенадцати богов, ларами кля нусь, я отдал бы многое, чтобы сделать это сегодня.
– Прокуратор не любит Ершалаима? – добродушно спросил гость.
– О, помилуйте, – светски улыбаясь, воскликнул прокуратор, – нет более беспокойного места на всей земле! Маги, чародеи, вол шебники, фанатики, богомольцы… И каждую минуту только и ждешь, что придется быть свидетелем кровопролития. Тасовать войска все время, читать доносы и ябеды, из которых половина на тебя самого. Согласитесь, что это скучно!
– Праздники, – снисходительно отозвался гость.
– От всей души желаю, чтобы они скорее кончились, – энергич но добавил Пилат, – и я получил бы возможность уехать в Кесарию. А оттуда мне нужно ехать с докладом к наместнику. Да, кстати, этот проклятый Вар-Равван вас не тревожит?
Тут гость и послал этот первый взгляд в щеку прокуратору. Но тот глядел скучающими глазами вдаль, брезгливо созерцая край города, лежащий у его ног и угасающий перед вечером. И взгляд гостя угас, и веки опустились.
– Я думаю, что Вар стал теперь безопасен, как ягненок, – загово рил гость, и морщинки улыбки появились на круглом лице, – ему не удобно бунтовать теперь.
– Слишком знаменит? – спросил Пилат, изображая улыбку.
– Прокуратор, как всегда, тонко понимает вопрос, – ответил гость, – он стал притчей во языцех.
– Но, во всяком случае… – озабоченно заметил прокуратор, и тонкий длинный палец с черным камнем в перстне поднялся вверх.
– О, прокуратор может быть уверен, что в Иудее Вар не сделает шагу без того, чтобы за ним не шли по пятам.
– Теперь я спокоен, – ответил прокуратор, – как, впрочем, и все гда спокоен, когда вы здесь.
– Прокуратор слишком добр.
– А теперь прошу сделать мне доклад о казни, – сказал прокура тор.
– Что именно интересует прокуратора?
– Не было ли попыток выражать возмущение ею, попыток про рваться к столбам?
– Никаких, – ответил гость.
– Очень хорошо, очень хорошо. Вы сами установили, что смерть пришла?
– Конечно. Прокуратор может быть уверен в этом.
– Скажите, напиток им давали перед повешением на столбы?
– Да. Но он, – тут гость метнул взгляд, – отказался его выпить.
– Кто именно? – спросил Пилат, дернув щекой.
– Простите, игемон! – воскликнул гость. – Я не назвал? ГаНоцри.
– Безумец! – горько и жалостливо сказал Пилат, гримасничая. Под левым глазом у него задергалась жилка. – Умирать от ожогов солнца, с пылающей головой… Зачем же отказываться от того, что предлагается по закону? В каких выражениях он отказался?
– Он сказал, – закрыв глаза, ответил гость, – что благодарит и не винит за то, что у него отняли жизнь.
– Кого? – глухо спросил Пилат.
