— Это был не невроз. Это нелюбовь висела в воздухе. Это немножко другое (смеется). Я не могу отвечать за других, но, честное слово, я совсем не боялась трудностей. Материальных лишений, которыми неизбежно должны были сопровождаться реформы. Они представлялись закономерными, неизбежными, даже необходимыми. Люди, которые должны были совершить эти реформы, казались трагическими героями — было ясно, что не пряники с медовыми коврижками ждут их после всех этих событий. Но боже ты мой, как было объяснить этим людям, что в годы голода и бедствий нельзя бесконечно красоваться в телевизоре с бокалом и бутербродом на банкетах и презентациях... Что-то они там в телевизоре бесконечно праздновали, банкетировали, презентировали и... жевали! Возможно, в реальности это ничего и не определяло, но люди... их отношение, их доверие, которое таяло день за днем...
— Конечно, нет. Их было много, обстоятельств. Например, то, что интеллигентные, умные люди — как Гайдар и Явлинский, например — фатально не могли договориться между собой. Не умели и не хотели даже попытаться найти компромисс, умерить амбиции свои. А за их спинами возрождались из небытия, множились и наливались свиные рыла, которые теснили их потихоньку, да и вытеснили вовсе, заняв свои прежние места.
А дальше у нас на голубых экранах бесконечная реклама средств от перхоти, от кариеса и потливости ног вперемешку с военными сводками, потоком информации о бесконечных заказных убийствах, перестрелках, отстрелах, бомбежках. Сегодня в кафе на такой-то улице был взорван автомобиль, пострадало столько-то случайных прохожих. Пользуйтесь зубной пастой Aquafresh. Рекомендовано лучшими стоматологами. Сегодня при штурме таком-то погибло столько-то солдат действующей армии. Потери среди мирного населения еще уточняются. Я купила себе тушь L’Oréal. L’Oréal — я этого достойна.
— Вот именно — манера. А у нас, как выяснилось, все та же манера осталась в ходу: абсолютная обесцененность человеческой жизни. Не было здесь цены у человеческой жизни при большевиках, да ведь и не появилась она в 1990-е. Только в отсутствие лжи и лицемерия все еще нагляднее стало. Так что грустный разговор получился у нас.
— Крушение надежд... Я сформулировала?
поэт, публицист
*1947
«Мир менялся на глазах, как в пластилиновом мультфильме»
...Узнал про путч, никому ничего не сказал — соврал, что надо срочно подписать какой-то договор, и помчался с дачи в Москву. Поначалу был страх, простой такой, понят- ный. Но по мере того как приближался к центру города, страх постепенно улетучивался. Я все отчетливей понимал, что у них ничего не получится. Зато впервые в жизни ощутил... не то что патриотизм, не люблю я это слово... но — гордость за своих соотечественников. Которые взяли и не захотели, чтобы их опускали. Вот так, вдруг. Причем там были все слои общества — словно в присутствии внешнего врага был заключен пакт о перемирии. Баррикады у Белого дома вместе строили хиппи и металлисты, которые еще двумя неделями раньше страшно дрались и ненавидели друг друга. Я внезапно почувствовал, что я — просто я, человек, организм, движущаяся мишень, наконец, — стал субъектом истории. Такое всенародное воодушевление я до тех пор видел лишь раз: в 1961-м, когда полетел Гагарин, и незнакомые люди на улицах обнимали друг друга.
— Я не знаю, так это было или нет. И мне все равно. Все эти ощущения были абсолютно самоценными. Раз мне выпало это почувствовать — значит, началась другая эпоха. Для меня 1990-е начались именно тогда и именно там, у Белого дома.
— Да, конечно. Но у него было и продолжение. Понимаете, в 1990-е годы главные мировые события происходили именно здесь, в России. Или, по крайней мере, были с ней тесно связаны. Гордость — не гордость, но какое-то возвышенное чувство было: ты физически находишься в том месте, откуда расходятся волны по всему свету. Вероятно, что-то подобное было в начале 1920-х.
