— Подвешенное состояние, ощущение хрупкости мира вокруг. Вроде бы радостно, но ужасно напряженно и тяжело. Потому что очень долго, что бы ни происходило, все равно оставался страх реставрации. Он словно витал в воздухе. Я помню, как мне говорили: ну как же ты, интеллектуал, художник и бывший диссидент, как ты можешь поддерживать существующую власть? И я говорил совершенно искренне: у меня нет ощущения, что Ельцин сейчас у власти, действительно у власти. Понимаете? Мне все время казалось, что он находится в постоянной опасности. А стало быть, в опасности и связанные с ним надежды. И я его поддерживал, потому что назавтра он мог перестать быть президентом.
— С Чеченской войной. До 1994 года я не то что говорил себе: «Эта власть — моя», но были какие-то нити, которые меня с ней связывали. Совершенно непривычное ощущение. Ничего подобного не было ни до, ни после. А потом началась война. Я там не был, и никто из моих знакомых там не воевал... Но дело просто в том, что она началась.
— И не закончилась. Тогда было заложено очень многое из того, что нас сейчас окружает. Я думаю, что у каждого политика — даже такого выдающегося, как Ельцин, — видимо, есть свой потолок. Когда он достигает его, принимает силовое решение.
— Нет-нет. Для меня это стало очевидно где-то через полгода, когда я под новый 1995 год вернулся из Берлина. А по телевидению показывают штурм Грозного. И вот тогда... Видите ли, я все-таки читал «Хаджи-Мурата». Человек, который читал эту книжку, понимает, что там победить нельзя, оттуда можно только уйти.
— Нет, просто они стали другими. Совсем другими. Закончились они, когда Ельцин попрощался с народом, и началось новое тысячелетие. А тогда... Я весь 1994 год прожил в Берлине и видел Москву со стороны, из-за границы, по западным новостным передачам. И не то именно этот год был для страны каким-то особенно неприятным, не то показывали как-то чересчур избирательно... Но я увидел город, где люди рылись в мусорных баках, а улицы были мокрыми и непроходимыми. Так я и запомнил 1990-е — какими они стали.
— О, бытовая жизнь тогда была просто захватывающей... На наших глазах реальностью становилось то, что в советское время почиталось за мифы и легенды. Например, покупать продукты на рынке намного дешевле, чем в магазине. Бананы — это еда для бедных. Зажигалка стоит дешевле, чем пачка сигарет. На прилавке может быть больше пяти сортов сыра. В магазине может не быть очереди. Джинсы не предмет роскоши. Зимой можно купить клубнику. И так далее. Потом был еще один аттракцион — стремительная инфляция, когда в один момент все становились нищими, а, с другой стороны, из ничего появлялись настоящие миллионеры. Когда произошла деноминация? Ах да, в 1997-м. А до этого, значит, сон, там непонятно... Я помню, был период, когда все цены на ценниках напоминали исторические даты: что-то стоило 1986 рублей, например. Такая практическая хронология на прилавках. Но это было недолго. Вообще, тогда все было недолго. Мир менялся на глазах, как в пластилиновом мультфильме.
