— А! Вот это интересный вопрос! Я не помню. По-моему, моя теща вычитала, что надо куда-то его вложить... И давайте мы все... И мы все как один... Я вложил в тещу, а она, вместе со своим, куда-то еще вложила, во что-то страшно беспроигрышное (смеется)... Ваучеры же еще были, действительно! О боже мой!..
— А все возникало, словно очень яркая вспышка. Вспыхнет, и погаснет, только красные змейки перед глазами остаются. Стремительные были годы, что и говорить!.. Ведь какое тогда было чуть ли не самое главное слово? «Бум». Очень выразительное слово, кстати. Все было — бум. Иномарочный, компьютерный, издательский, медийный... Только бума идей не было.
— Художественных не было. Да и философских, пожалуй, тоже. По крайней мере, ничего особо примечательного не возникало. По-моему, все идеи, которые тогда были в ходу, родом еще из 1970-х — может быть, самого плодотворного и самого неизученного десятилетия во второй половине века. Но они были, словно джинн, закупорены в кувшине. А в конце 1980-х пробку вынули.
— Почему, есть. Но это связано не с художественной новизной. В то время в культуре стала выстраиваться, извините за громоздкое слово, институциональность. То есть начали появляться относительно нормальные, хотя бы отдаленно похожие на мировые, институты ее функционирования. Открывались галереи, клубы, издательства... Деятель культуры стал членом общества. Радикально изменился статус художника, поэта, артиста. Он, что называется, десакрализовался. Попросту говоря, уже не был главным. Писатель перестал быть властителем дум и стал просто писать и издаваться.
— По-моему, они были вне культуры. Не университетская кафедра, не литература, не кино, не изобразительное искусство... рок-деятели остались в 1980-х... Мне кажется, это пресса. Идеи формировались там. Журналистика стала главным литературным жанром, модным в лучшем смысле слова. Когда-то в курилках обсуждались последние публикации в «Новом мире», а в те годы — колонки и статьи из свежих газет. Некоторые из критиков на этой почве даже чуть-чуть спятили, потому что всерьез поверили, что они действительно управляют культурой, назначают писателей и так далее. И до сих пор верят.
— Это, боюсь, последний всплеск социальных ожиданий. Ожиданий того, что в моей стране может по-настоящему что-то измениться. Хотя я бесконечно благодарен этим годам. Сколько бы мы теперь ни делали шагов назад — совсем назад уже не получится. Так же, как после 1960-х уже невозможно было вернуться к сталинизму, как бы кто ни пытался. Вообще эти эпохи очень рифмуются — 1960-е и 1990-е. Надежды, страх, стремительность, дураковатость, двусмысленность... Веселое и страшное время — не одновременно, а именно вместе. Как на американских горках. Которые во всем мире называют русскими.
критик, публицист, переводчик
1946–2013
Сон во сне
В 1999 году я опубликовал автобиографический роман «Двойное дно». Издатель дал книге подзаголовок «Признания скандалиста»; не возьмусь судить, в какой мере откро- венны были «признания», но вот словечко «скандалист» прилипло намертво. Что само по себе забавно: человек я тихий, замкнутый, необходимостью лишний раз выйти из дому или хотя бы позвонить по телефону тяготящийся. «Скандальна» лишь моя литературная и политическая публицистика, да и то... Единственный подлинно эпатажный момент — категорический отказ вешать лапшу на уши читателю той или иной статьи, лишь бы не задеть бесцеремонным образом ее фигурантов: священные коровы чаще всего оказываются холощеными волами, похотливыми козлами или элементарными свиньями... Я пишу (и говорю) то, что думаю. В результате получается «новое хамство», слывущее моим эксклюзивным ноу-хау, хотя последователей у меня — уже в 2000-е — до Москвы рыбкой не переставишь. И в обратном направлении, разумеется, тоже.
