И этот город, как все остальные, рос – появлялась первая улица. Дома на ней – двухэтажные, из бруса, обшитого «ёлочкой». Мы переезжали туда – у нас уже были две комнаты, кухня и свой собственный туалет.
Первый каменный дом (квартира из трёх комнат, настоящая ванна с горячей водой, огромная кухня, длиннющий коридор!) был для нашей семьи и последним: снова в путь, снова в палатку, в «четвертушку» и так далее.
Только в Челябинске-70, где родились наши братики, мы задержались подольше.
Всего мы построили пять городов, но тот, в который меня сейчас не пускали, стал нашим родным городом – в нём началась наша оседлость. Родители покончили с кочевой жизнью – вышли на пенсию. Они сейчас сидели дома и нервничали, дойдёт ли их доченька? Конечно, дойдёт!
Бедный папа хотел получить официальное разрешение. Девица двадцати пяти лет, с капитанскими погонами на могучих плечах, спросила:
– Мужчина, что вы хотите?
Папа посмотрел по сторонам, но когда понял, что она к нему обращается, выпрямился, выставил вперёд подбородок – приятно всё-таки, что в тебе ещё мужчину видят, – и с достоинством произнёс:
– Меня зовут Владимир Николаевич.
– И что? Откуда мне знать, как вас зовут?
– Мой паспорт лежит перед вами. Но, если хотите, вы можете ко мне и просто обратиться: господин Нелюбин.
Папа потом, когда вышел, долго пытался сердце унять. Хоть и провёл жизнь в «зонах», а привык к хорошим манерам.
Мама его пилила:
– Ты со своим апломбом!..
Но делать нечего, и на семейном совете решили, что я пройду нелегально. (Под проволокой проползу.)
– Здесь, – сказал Костя. Прислушался. Тихо свистнул.
От сосны – с той стороны колючей проволоки в два ряда – отделился Вася. В защитном костюме. Бесшумно разгребая подлесок, приблизился. Надел толстые рукавицы. Костя тоже надел. Они – Вася со своей стороны, Костя с нашей – наклонились, приподняли проволоку, пытаясь оторвать её от земли, прикинули, сколько мне нужно места, чтобы пересечь границу, поднапряглись и ещё на два сантиметра подняли.
Я плюхнулась в траву и поползла.
Одолев первый ряд проволочного ограждения, затаилась.
Всё было спокойно.
Впереди – вспаханная полоса, за ней – колючки второго ряда проволоки.
В детстве мы играли с братьями в войну, и они научили меня ползать по-пластунски.
Даже не знаю, по-пластунски или ужом, но я врылась в пашню и устремилась к цели.
Поднырнув под колючки, ящерицей юркнула в густую, высокую траву родного Новогорска.
Всё!
Я дома!!
Я проползла!!!
Костя, «заметая следы», тоже прополз, тихо и дружно мы прошипели:
– Урррррррра!
Через полчаса мы вышли на просеку, где стоял наш старенький «УАЗ» и где была связь. Вася позвонил:
– Это мы. Все трое.
Меня смех разобрал. Костя тоже захохотал, а Вася, пытаясь сохранить серьёзное выражение, сдержанно улыбнулся:
– Трубку мама взяла. В смысле, схватила. Мама сказала, что если бы папа… и так далее.
Мы подъехали к дому, папа и мама махали нам из окна. Папа, как потом оказалось, махал немецким флажком, из которого раздавался немецкий гимн, – я привезла, когда мы с ним болели за немецкую сборную, а она продула.
Мама проворчала:
– Всё забавляется! Ничего ему поручить нельзя, пропуск не сделал ребёнку! Ну ладно, ладно, это я так.
Вася по дороге домой меня предупредил:
– У мамы много чего накопилось. Ты слушай и не реагируй. Пусть выговорится.
Мама выговаривалась, папа подливал шампанского, улучшил минутку и сказал:
– Таня, я приготовил тебе подарок. Был концерт Эдуарда Хиля… ты помнишь его?
– Конечно.
– Он пел «В горнице моей светло». Мне так понравилось! Так понравилось! Вася нашёл стихи, нашёл в интернете, но не Хиля, Жанна Бичевская поёт, высоко, но я песню выучил. И хочу тебе спеть. Я немного смущаюсь…
Папа запел. Я, растроганная до глубины души, слушала. И мама слушала, хотя не выносила, как папа поёт.
Наша мама человек необыкновенный, загадочный. Папа на днях спросил:
– А ты заметила, мама никогда не обманывает?
Я ответила, да. Мы с папой понимающе переглянулись. Мама не обманывает, просто излагает события в той или иной интерпретации, которая зависит от погоды, давления, наших реакций, её настроения, а от чего зависит оно, так никто до сих пор и не знает.
– Ты, Таня, мой первенец, я что, молодая, неопытная, пришло время рожать, не заметила, как всё случилось. Меня спрашивают: «Мамаша, ребёнка будешь кормить?» Я говорю: «Нет, не буду! Спать хочу».
Мы эту историю три дня муссировали. «Мама, ты не хотела свою дочку кормить?! Так вот почему дочка стала такая выносливая! С первых секунд своей жизни знала, что придётся бороться за пропитание. Несмотря ни на что – выживать».
– Да уж… – говорила мама и вспоминала, что я родилась в «шапочке» (поэтому-то она меня сначала и не признала), в «рубашечке» (поэтому буду счастливой) и с двумя вихорками на затылке (знак жизненной устойчивости) и что она «не хотела», так как, когда женщина «хочет», рождаются мальчики.
– Мам, как же так, – повторяла я, – ай-я-яй, не хотела дочку кормить. Но я!..
И все тогда многозначительно поднимали кверху большие пальцы. А мама, притихнув, скрывалась, сворачивалась калачиком на диване и долго о чём-то думала.
