Мы заехали в церковь, Вася написал на бумажке наши имена, заплатил восемнадцать рублей. Купил свечки, мы их поставили во здравие, и я попросила, не знаю, у кого, сил, чтобы не сорваться в сумбуре отношений. Я так и сказала:
– Хоть бы у меня хватило сил не сорваться!
Приезжаем домой. Мама бежит нам навстречу, обнимает меня, прижимает к себе:
– Доченька ты моя дорогая!
Как подменили человека. Так и в Бога начнёшь верить.
Но теперь-то я знаю – в церкви была
То есть Вася обращал свою молитву к Богу, а я с
И наши молитвы были услышаны. Весь мой отпуск прошел так чудесно.
На этом, наверно, зиждутся и заговоры?
– Я во всё это не верю, – отмахнулась мама, хотя, когда мы были маленькими, заговаривала наши ушибы, целовала болячки и заверяла: «Теперь не больно».
И правда, становилось не больно!
Мама на это сказала:
– Лучше бы врачом стала, а то строителем… Но на одном месте и камень мхом обрастает.
А!
Так вот почему мы переезжали с места на место! Это память
– Я как промокашка, – продолжала мама, – впитываю в себя всё, и такая была жажда знаний!..
– Поэтому в УПИ учиться пошла?
– Да. Оставила маму, оставила Шадринск… Не оставила бы, щипала гусей. Для Екатеринбурга шадринский гусь – пух. Девушки учились вязать, вышивать, ткать – в ремесленных училищах. Тогда фабрики были – шали вязали, половики ткали. Девушки зарабатывали и готовили себе приданое. За мной Феликс ухаживал…
– А почему ты ему отказала?
– Да он же директор фабрики!
– И что?
– А я замухрышка замухрышкой…
– Ещё чего, – возмутился Костя. – Какая ты ещё замухрышка, опять что-то придумала.
– Нет, я своё место знала. Весь околоток нашу историю знал.
– Какую ещё историю?
– Что отец нас бросил, позор.
– Это – твоя незаживающая рана, – Костя перевёл взгляд с мамы на меня. – Для Феликса, директора фабрики, она была безотцовщиной, замухрышкой, а для нашего папы – к нашей, разумеется, радости – в самый раз.
– Ну… – мама притихла.
А почему?
А потому, что
И, кроме того, папа – так маме чутьё подсказывало – всегда найдёт объяснение её поступкам, всё извинит и, какое-то время посердившись, простит. А мама ничего не забывала, не прощала, как до сих пор не простила своего отца:
– Бегу к нему: папка, дай рупь! Прибежала к нему, рупь попросила, он не дал!
И бедная мама затаила обиду на всю жизнь.
Наш папа давно бы уже всё забыл и простил, но этого мама не понимала. Как такое можно забыть? А уж простить!.. Нет, никогда!
– Никогда! Я, своей крестьянской душой, вашего папу не понимаю! И вас, его детей, тоже!
– Ну, – сказал Костя, – опять завела! На пороховой бочке сидим!
– Ой, какие мы интеллигентные. Его отец, – мама кивнула на папу, – большевик, нас, крестьян, раскулачивал!
– А, так мы кулаки, – хмыкнул Костя. – А куда ж ты глядела, когда замуж выходила? Надо было ещё до замужества в классовой борьбе разобраться. А теперь что кулаками махать? Но если хочешь, давай хоть сейчас разберемся.
Нет, мама не хотела:
– Пойду-ка я сделаю блинчики.
– У мамы, – говорил папа, – трудный характер, но она сама из-за него страдает.
– Если бы не мамин характер, – говорил Вася, – мама не поставила бы нас всех на ноги.
Обиженный папа замыкался в себе (будто он нас не ставил).
– Пап, мам, – спрашиваю я, – перец хотите?
– Хочу, – говорит мама. – Я ем перец из гигиенических соображений.
– А мне, – говорит папа, – просто вкусно.
– Ну… – соглашается мама, – мне тоже вкусно.
Мы хрустим перцами, и мама сообщает:
– Красивый букет, не могу налюбоваться. Мне врач посоветовала, давным-давно, смотреть на цветы, потому что это полезно, нервы успокаивает.
– А я, – говорю, – всю жизнь думала, что ты просто очень любишь цветы.
Мама затихает. О чём-то размышляет. Потом говорит:
– Я пытаюсь всё объяснить рационально, а у тебя гуманитарное мышление. Как у папы. Папа тоже помнит всех писателей, кто какие романы написал. А я запоминаю цифры.
До меня доходит, что мы с мамой думаем об одном и том же, только по-разному. Для меня это гигантское открытие.
– Мам, о чём думаешь?
– Так, ни о чём. Вы мне что-то рассказываете, а я не слушаю, занята своим, но на какую-то плёнку всё записывается, и потом я вспоминаю…
– …всё в своей интерпретации? Ха-ха! Так вот оно что! А я-то стараюсь, что-то тебе расписываю, а ты!..
– Да уж… – мама почему-то довольна. И почему-то ни с того, ни с сего говорит:
– Конечно, всё будет сделано, как тебе хочется, ты у нас генерал.
Я возражаю:
– Генерал у нас ты, а я всего лишь маленький солдат нашей большой семьи. Вот возьму и уйду.
Мама смеётся от души.
