– Из всех своих детей я больше всех люблю Костю (Колю, Васю, Таню), – говорит мама и ещё больше нас объединяет, ведь противоположности существуют не только в вечной борьбе, но и в постоянном единстве.
И разве не в этом единстве нуждается мама? То и дело испытывая его на прочность. То и дело подтверждая и уверяя, что надеяться можно только на свою семью, а всё, что за ней, враждебно. Все – чужаки, все желают плохого.
И едва добираешься до таких мыслей, палатка вспоминается, худенькая мама с Надюшкой на руках. Или – железнодорожные пути, мы долго-долго едем, всё снова начинаем с нуля. И когда болит голова, тошнит, хочется плакать, мамина ладошка на лбу, мамина улыбка: «Танечка моя, умница, мама не даст свою детку в обиду».
И никогда не давала!
Всех нас защищала. Мы жили и живём за мамой, как за каменной стеной.
Мы сгруппировались на грядках с морковкой, прореживали её, громко переговариваясь, чтобы мама нас не теряла, и я юркнула за баньку, нашла едва приметный лаз в густых зарослях, нырнула в него и оказалась в красивейшем, ухоженном саду с курицами и петухом в курятнике и кроликами в крольчатнике.
Юлин папа стряпал пельмени. Юля собирала клубнику.
– Здрасьте! – сказала я.
– Ой, Таня! Проходи, проходи!
Я обошла все грядки, от души их расхваливая, попробовала клубнику, восхитилась тыквами, а кабачки меня вообще потрясли:
– Вот это кабачки! Какие огромные! У нас не растут.
Вовремя вспомнив, что про нас лучше помалкивать, я присела, продолжая искренне всему поражаться, что мои глаза видели.
Я ещё не выдохлась, когда нам с Юлей вручили миску пельменей и две ложки.
Мы отошли в сторонку, и я, чувствуя себя последней предательницей, начала:
– Юля, наша мама…
– Ты, Таня, не беспокойся, я знаю вашу маму, она вас очень любит, она за вас…
– Пойдём к нам. Она никогда ни за что не признает свою неправоту, и…
– Я не пойду.
– …и ты делай вид, что ничего не случилось.
– Я не пойду.
– Пойдём.
– Я её боюсь.
– Не ты одна. Но попытаться-то можно.
– Я не…
– Мы будем на страже. И если что…
Юля молча доела пельмени.
– Мы с Васей в вашем домике прибрались, ваша мама сказала, что я её вещи захватила. Она просила нас купить садовые перчатки, мы купили, она их куда-то спрятала, не может найти и теперь говорит, что это я их зажала.
Я кивала с таким видом, будто это всё мелочи жизни, хотя знала прекрасно, что когда таких мелочей становится много, они грозят раздавить тебя как букашку.
– Юля! Но попытаться-то можно. А то мы ещё ни разу все вместе не посидели.
– Ваш папа другой. Не знаю, как он выдерживает.
– Наш папа – счастливый человек. Он уверен, что все его любят. Потому что ведь он тоже себя любит.
– Что? – Юля засмеялась.
И сделала выводы:
– Ты хочешь, чтобы и я была счастливой?
– Хочу.
– Для этого нужно всего лишь просто себя любить.
– Да.
Мы отнесли пустую миску.
– Я с Таней… – сказала Юля убито.
Её папа подарил мне гигантский кабачок, и мы пошли.
Мы продрались в наш сад.
Я очень надеялась на кабачок.
Мама обожала жареные кабачки, я обожала их тоже. А главное, никто не умел их так готовить, как мама.
Мама в замешательстве посмотрела на Юлю, потом на меня.
Наступил решающий момент.
Мама не сказала: «От них я ничего не приму», потому что ведь ей тоже хотелось мира.
– Так, – сказала Юля дрожащим от волнения голосом, – чем помочь?
– Мы сейчас устроим гриль, – сказала я.
Вася и Костя, стоявшие на стрёме, расслабились и чуть не надорвались, пока тащили чугунную печку из бани к крыльцу.
Мама с кабачком скрылась на кухне.
Из теплицы вышел счастливый человек – папа. Он многозначительно поднял палец. Потом побежал за фотоаппаратом:
– Дайте-ка я вас сфотографирую, пока… – он не договорил, но мы поняли: «пока у нас мир» и выстроились возле печки.
Папа навёл на нас объектив:
– Внимание, снимаю! Подождите, а где Кристина?
– Ты её в теплице забыл.
– Нет, Кристина собирает по заданию бабушки малину.
– Какая малина! Кристина выдохлась на прополке.
Мы, конечно, шутили – Кристина стояла рядом с нами, просто она умудрялась быть одновременно везде и при этом такой незаметной, будто её и не было, но она была, и мы радовались её всамделишности. Вообще всему радовались. Толпились у печки, ожидая, когда прогорят поленья, и надеясь, что не будет дождя. (Что грозу пронесёт).
– Таня! – позвала мама.
Я побежала к ней. Вкусно пахло кабачками.
– Таня, ты не думай, что я… Но Вася и Юля купили машину, не расплатились со мной, купили новую мебель. Как это понимать? Я мебель не видела, меня не приглашают…
Я подумала, ну всё. Накрылось наше примирение.
Костя был тут как тут:
– Ну, опять завела! Сидим на пороховой бочке.
Я вся задрожала внутри.
А дрожать нельзя – дрожание моей
Но я дала себе слово, что ни за что не взорвусь.
Это моя мама. Она дала мне жизнь. И хоть и не хотела меня кормить в первые секунды моей жизни…
Я залилась.
«Мамаша! Будете ребёнка кормить?» – «Не буду!»
Мама, глядя на меня, тоже залилась.
Вышла из кухни с жареными кабачками.
