Потом, когда разборка закончилась, ко мне подошла наша ландшафтная архитекторша.
«Можно мне, – спросила она взволнованно, – поработать с вами? Я бы хотела у вас поучиться».
Ну, каково?
– Мда… – сказал Мокин, а мама, гордая за меня и за нашу родную Школу, радостно засмеялась.
Мокин улыбнулся и, раздумывая, пригладил усы, над которыми красовался орлиный нос.
Даже не орлиный, а римский. Из-за его, можно сказать, античного профиля я вот ещё о чём вспомнила. Архитекторы-западники не изучали античную архитектуру, дорический ордер не могли отличить от ионического, не говоря уж о коринфском. А мы весь первый курс чертили и отмывали древнегреческие храмы, сколько гипсовых богов и героев перерисовали…
– Но это азы! – поразился Мокин.
– А они весь первый курс Ле Корбюзье изучали.
– Целый год? Непозволительная трата времени.
Мы горячо обсудили, к чему ведут такие растраты (к архитектурным уродцам), и Мокин с гордостью подчеркнул, что в нашем городе нет уродцев.
– А помнишь, Таня, как мы, – он возбудился, – с партийной властью сражались? Уже тогда! В те времена! Бесстрашно сражались и…
– …и победили! – подхватила я. Помню, конечно! Разве такое забудешь.
Мы Аллею Боевой славы закладывали. К 30-летию Победы. Меня вызвал к себе «на ковёр» первый секретарь города. Наши с Валентином Семёновичем эскизы в сторону отложил, к себе чистый листок бумаги придвинул, нарисовал на нём «звёздную пирамиду»:
«Такой монумент будет. Ты поняла?»
Нет, разумеется, ничего я тогда не поняла и отправилась к Мокину:
«Смотрите, что он хочет! Пирамиду! А в её плане – звезда!»
«Не волнуйтесь, – Мокин разволновался, – он уезжает в отпуск, и мы за этот месяц всё успеем, фундамент заложим – согласно нашему решению».
Так и было. Мы за месяц много чего успели, траншею под фундамент вырыли… А вернувшийся из отпуска секретарь приказал траншею зарыть.
Я подала заявление об уходе.
– Мы с мужем, – вставила мама, – были против тогда. Таня – молодой специалист, птенец неоперившийся… Но когда и вы подали заявление…
– Да, подал, – Валентин Семёнович, вспоминая о тех временах, даже заикаться начал. – Ч-ч-что т-т-тогда н-н-началось!..
Нас вызвал к себе председатель горисполкома:
«Неслыханно! Главный архитектор города и его заместитель подают заявление об уходе! Изложите причины».
Мы изложили.
– И п-п-победили! – Валентин Семёнович встряхнул волосами, как конь, и я, как лошадь, тоже встряхнула.
Наш горисполком лихорадило. Меня послали в Питер утверждать наш проект в Головной организации. Были подключены ведущие архитекторы и скульпторы. Через две недели я вернулась, и было назначено расширенное заседание горисполкома. Наш проект представлял ГАП[23] из Питера Сергей Николаевич. Первый секретарь разнёс всё в пух и прах. Ему вежливо дали понять, что он имеет право голоса, но не решающего.
«Проект утверждён, – сказал Сергей Николаевич в заключение, – и, – добавил он с улыбкой, – обжалованию не подлежит».
– Да-а-а, – протянул Валентин Семёнович. – И это было в те времена! В 1975 году! Уже тогда были люди, противостоящие власти!
– Слава Богу, – сказала мама, – времена переменились.
Мы сели в машину Мокина, и он повёз нас домой. Мы объехали посёлок. Во всех городах, которые строили мои папа и мама, есть посёлки, где жили первопроходцы, пионеры, – этот так и назывался: Пионерский поселок.
Всё здесь было, как раньше, – избушки стояли, собаки лаяли, куры прогуливались по улице.
Неподалеку, в лесу, возводились двухэтажные роскошные особняки – за высоким забором.
– Валентин Семёнович, а зачем им такой забор? – спросила я.
– За забором спокойнее. Идут разговоры, что город снова откроют. Но владельцы вилл не дадут – скинутся, миллионы заплатят, лишь бы «зону» сохранить. Это им обойдется дешевле, чем личную охрану содержать.
– А вы хотите, чтобы город открыли?
– Нет. К нам хлынут восточные люди, безработные, наркоманы. У закрытого города свои преимущества.
– Уж и не говорите, – поддакнула мама, хотела пожаловаться, что меня в родной город не пускают, но не стала. Лазейка нашлась, и ладно.
Мы затолкали в уазик сумки с продуктами и поехали в сад. По дороге забрали Кристину.
– Как таблица умножения? – спросил папа.
Кристина оттарабанила три столбика почти без ошибок.
– Молодец, – похвалил папа.
Кристина сияла.
Мы доехали до того самого ручья, который разлился из-за дождей, и я, надев болотные сапоги, почти вплавь перебралась через границу, вышла на дорогу, где меня уже ждал уазик, и мы дальше поехали.
Вася и Юля тоже ехали, но, тайком от мамы, по другой дороге.
Мы разгрузились, позвали кота Мишку, прислушались.
Минут через пять он появился, грязный, ободранный. От природы он белый, даже белоснежный, мы с Костей взяли его котёночком у друзей. Кот вымахал за год в гигантского котище. Ночью он уходил охотиться на мышей, иногда пропадал дня два-три, и по всему лесу тогда слышались любовные вопли садовых кошек.
Папа показал Кристине теплицу, наметил «фронт работ», а мама повела меня к кедру:
– Смотри, Таня, какой большой стал.
