– А я, значит, теперь на пенсионировании. Я не хотел. Но меня ушли. Новый мэр свою клику насаживает. Как тебе город?
– Очень переменился. Раньше он мне казался провинциальным. А теперь…
Мы обсудили один за другим новые микрорайоны, новую архитектуру вообще и в частности, именно обсудили, а не осудили.
Когда-то очень-очень давно Мокин приехал сюда в командировку из Питера. На год. Остался на два. Всё собирался вернуться, женился, да так и осел – жена не хотела в Питер. Не хотела покидать родной Урал, родной город, которому посвятила свои стихи:
Что-то в этом духе.
Но я только сейчас поняла, что стих был посвящён родной воде.
Во всяком случае, наша речушка Нейва, стараниями Мокина, протекала в гранитных берегах, и через неё были перекинуты мостики с чугунными решётками (их разве что не разводили).
Я смотрела на богемного Мокина и думала ещё и о таком преимуществе «зон». Мы как-то разговорились с журналистом из Казани, он клял свою юность – всё было запрещено, всё: длинные волосы, брюки-клёш, Битлы. Он, мой ровесник, рассказывал о какой-то другой юности, мне совершенно незнакомой. Мы в своих «зонах», оказывается, сами того не зная, наслаждались свободой. Во-первых, из «зон» не забирали в армию, и парни, живущие «за кордоном», к нам так и стремились. Надбавка за вредность тоже, естественно, привлекала. Во-вторых, кто хотел, носил длинные волосы, все носили клёш, а девочки – мини, мы распевали Битлов на бульваре и шейк отплясывали на танцплощадке. Милиционеров на улицах вообще не видели. Культурный уровень, плюс ко всему, был очень высок – в «зоны», едва их отстраивали, стекались физики, математики и представители других интеллектуальных профессий. Открывались вузы – как правило, филиалы московских. Проводились многочисленные физико-математические олимпиады, и победителей торжественно награждали в Доме культуры.
Было много военных. Офицерские жены пристраивались кто куда – в мамино управление, в бухгалтерию, в школы. Они вели у нас кружки рисования, вязания, художественной вышивки. Учили нас танцевать.
У нас, кроме уроков труда – мы плотничали и столярничали, мальчики и девочки на равных, – был урок домоводства: мы учились готовить, принимать гостей, вести себя за столом.
Вообще, в обиходе были хорошие манеры – уступить место женщине и пожилому человеку, здороваться за руку, говорить «спасибо, пожалуйста», подавать пальто. Помню, в институте, я долго ждала, когда мне пальто подадут – вся группа уже ушла, а я всё ждала, и до меня медленно доходило, что пора учиться самостоятельности.
– Но что мы стоим, – спохватился Мокин, – давайте присядем в кафе.
Мы присели.
– Ну что, Таня, как ты? Не скучаешь по Уралу?
– Скучаю!
– Тебя так далеко забросило… в Европу! Архитектурное образование не сравнить с нашим?
– Не сравнить.
– Да, наше образование по сравнению с европейским… хромает на обе ноги.
– Нет, Валентин Семёнович! Вы меня неправильно поняли, – и я, защищая родное образование, рассказала такую историю.
В сложное время, после падения Стены, советский диплом не котировался. Но жить-то надо было на что-то – гэдээровские издательства закрывались одно за другим, и я искала работу. Друзья подсказали мне, что одно общество по развитию ландшафтной среды (среды бывшей ГДР) ищет архитекторов. Я туда позвонила, договорилась о встрече, приехала, показала свои проекты и модели национальных парков. Руководитель этого общества взял меня на работу, даже в диплом не заглянул.
Нашей группе, в которую входило четыре человека вместе со мной, предстояло спроектировать природный парк в окрестностях городка Ленин (ударение на втором слоге, с Владимиром Ильичом никаких связей).
Мои коллеги были более или менее ничего, если не обращать внимание на некоторую заносчивость, присущую западникам. И только ландшафтная архитекторша отличалась поразительным высокомерием. Она вообще со мной не разговаривала. Ну а мне-то что. Мы поделили фронт работ и приступили к проектированию.
Проектная работа начинается с анализа – рельефа, инсоляции, аэрации, дорог, населенных пунктов, речек, лесов, рощ, полей и лугов. Дальше проводится анализ открытых и закрытых пространств, чтобы выявить визуальные связи – найти пункты, откуда открываются наиболее интересные и впечатляющие виды. Теперь можно и проектировать – прокладывать дорожки, разрабатывать маршрутные сценарии, оформлять площадки для отдыха, стоянки, разрисовывать перспективы, фрагменты, панорамы.
К назначенном сроку мы развесили свои планшеты и кальки. Я была очень удивлена. Дело в том, что кроме моих разрисованных планов и картинок, других – не было. А нас в Школе учили, что язык архитектора – его графика.
После того, как проект был представлен заказчику, и довольный заказчик уехал, в нашем зале воцарилось молчание.
Я до сих пор помню эту гнетущую тишину.
Руководитель, оглядывая всех своих архитекторов по очереди, заключил: «Без фрау Нелюбиной нам бы нечего было показывать».
