Перед кедром был «английский газон» – эти три квадратных метра папа стриг какой-то потрясающей супер-косилкой.
Пионы вымахали в мой рост. Под яблоней у теплицы росли розы.
Перед крыльцом папа устроил «альпийскую горку». Она полностью заросла, и я взялась её прополоть.
Прополоть – не то слово. Нужно было выкорчевать буйные заросли колючек и сорняков, и я с ними боролась, в перерывах убеждая маму, что некоторые из них красивы в своей буйной дикости и станут, если их не выдёргивать, настоящим украшением «горки». Папу не надо было убеждать, он со всем соглашался и только просил:
– Забудьте вы, что это «альпийская горка». Я её сдуру так назвал, о чём очень жалею.
Мы её теперь называем просто «горка» – не столько из-за притащенных камней, сколько из-за скальных пород, горбатящихся между крыльцом и теплицей.
У их подножия справа была яма, и в ней мы устроили японский садик, который мама почему-то прозвала «японским болотом». Мы с папой выложили яму камнями, в швы натолкали земли с мелкой травкой и мхом. Получилась живописная композиция – когда вода уходила, это было «сухое озеро», когда вода была, в ней плавал кораблик, на котором сидел лягушонок. Живой! Поэтому, наверное, мама и назвала нашу экибану «болотом».
Оставшееся пространство участка занимали грядки. Дорожки между ними были выложены досочками. Повсюду росли ромашки и маргаритки. Сад окружали густые заросли смородины и малины.
– Никакого порядка, – переживала мама, а мне нравилась свобода форм, к которой стремились классики английского сада.
Вескость моих аргументов маму (на время) утешила.
Костя начал колоть дрова, папа показал Кристине, как полоть в теплице, а мы с мамой взяли тяпки и пошли на дальний участок окучивать картошку.
Этот дальний участок выделили в те времена, когда и в «зонах» ввели талоны, и Коля в Москве вскапывал подъездную дорогу, чтобы посадить картошку.
Участок был отбит у тайги, как и все эти наши сады.
Садоводы маму приветствовали:
– К вам дочка приехала!
Мама останавливалась и рассказывала, какая дочка у неё замечательная, а внучка, тоже архитектор, проектирует в Берлине, продолжая семейные традиции:
– Ведь мы с мужем – инженеры-строители! А наша вторая внучка получила диплом в присутствии Барака Обамы, вы знаете, американского президента.
Маму внимательно, уважительно и восхищённо слушали.
Один сад, мимо которого мы прошли, чуть не испортил маме настроение:
– Ни одного сорняка! Дорожки, бордюры!..
– …всё вылизано, не то что у нас. У нас – буйство, всё растет, как хочет, свободно и вольно.
– Да, Таня, – согласилась мама, – тебе лучше знать.
Мы прошли сосняк, и мама показала холм, на котором папа «ловит волны мобильником», так как в нашем саду «нет сигнала»:
– В дыре какой-то сидим.
Но это мама так, без какого-то глубинного смысла сказала.
– Не хотели в этом году картошку сажать, но кризис, как не посадить.
Обсуждая повышение цен, мы окучивали первый рядок.
Пришёл Вася, с улыбкой на меня посмотрел. Я улыбнулась в ответ. Мы, таким образом, обменялись важной информацией: «Я завёз Юлю к тестю в сад и надеюсь на твою помощь». – «Всё поняла, постараюсь».
Мама по-своему восприняла наш обмен:
– Какие у меня дети красивые. Умные. Не налюбуются друг на друга.
Мы усадили маму на пенёк и дружно заработали тяпками.
Сад Юлиных родителей примыкает к нашему и по всей длине примыкания отгорожен высокими густыми кустами.
Эти кусты взросли и разрослись за годы, которые прошли с тех пор, как мама поссорилась со своими соседями. Не могла им простить, что они «оженили» Васю. У мамы начисто вылетело из головы, что инициатива была её. Это она всё повторяла: «Юлечка! Какая хорошая девочка! Вот невеста для Васи растёт!»
Мама придралась к какому-то пустяку, кто-то что-то не так вроде сказал, и решила, что её обидели. Никому ничего не прощая, не забывая, но ожидая, что другие забудут и простят (они не забыли, не простили), мама «вырвала из сердца» соседей, ставших нашей роднёй.
Папа и мы, «конспираторы», тайком от мамы поддерживали добрососедские и родственные отношения. Юля более или менее спокойно ко всему относилась, но иногда ей хотелось скрыться. Как и нам. Время от времени у кого-нибудь из нас «перегорают пробки», происходит короткое замыкание, все сидят в темноте своих чувств. Но свет опять зажигается, мама, получив необходимую дозу адреналина, утихомиривается, а остальные начинают мучиться угрызениями совести: наша бедная мама, нас вырастила, столько вынесла, а мы… такая мама тихая, усталая… До следующего замыкания. Иногда она по телефону грустно скажет, что «её девочки так далеко, поговорить не с кем». Я верю, спешу, лечу. Мы разговариваем, и всё хорошо, а потом… И так всегда было, ещё до моего «предательства» – переезда в чужую страну. Почему, почему? Почему у мамы нет подруг? Она такая общительная. Почему ей не с кем поговорить? Она создала себе биотоп, окружила себя семьёй, то с одним заключает союз против других, то со вторым, а мы мучимся угрызениями совести, млеем от её мимолётной улыбки, ласкового прикосновения, доброго слова.
