Мы прекрасно отметили Рождество. Казалось, что теперь все будет правильно, а для рождественского вечера такой настрой как нельзя кстати. Мы превратились в великанов, которые пьют, пируют и орут песни. Это было первое Рождество, когда я напился из-за того, что мне было весело. Проснулся я на диване в обнимку с Марианной. Причем это она ко мне пристроилась. Я лег на диван первый, а затем она улеглась ко мне, обвив мою руку вокруг себя. Сначала она положила руку себе на грудь, но, подержав ее там секунды две, переместила ниже, на живот. Я попробовал передвинуть ее еще ниже, но она мне не позволила. Сейчас Марианна спала. Ее рыжие волосы попали мне в рот, голова побаливала. Я сонно оглядел комнату – кругом бутылки, грязная посуда, оберточная бумага. На стуле посреди всего этого сидит Анита, счастливо и в то же время с сожалением улыбаясь. Она опять собрала сумку. Я с удивлением посмотрел на ее спокойное лицо. Она подняла руку в молчаливом прощании, встала, взяла сумку и ушла. Я никак не успел отреагировать и даже понять, что происходит, а она уже была за дверью, и я решил вновь прижаться к Марианне. Поэтому не я, а Йеппе обнаружил записку на кухонном столе.
Йеппе осторожно разбудил нас с Марианной, после чего мы грубо растрясли Велика и Свища. Никто из нас не расстраивался и не сердился. Мы понимали Аниту и все же чувствовали себя инвалидами – как будто лишились руки или легкого. Нам предстоял спокойный день похмелья и странной светлой грусти. Так я впервые потерял кого-то мне небезразличного, но без крови и разрушения.
Сумки были собраны, пора было попрощаться с Копенгагеном. Я давно заметил, что Свищ как-то беспокойно бродит по квартире. Поэтому я не сильно удивился, когда он осторожно вызвал меня на разговор, но понял, что нам предстоит серьезная беседа, только когда он попросил меня выйти с ним на улицу, чтобы никто нас не подслушал. Едва мы оказались на морозе, он спросил у меня в отчаянии:
– А можно, я останусь пожить в этой квартире?
– В каком смысле?
Мы вроде бы через несколько часов собирались уезжать.
– Можно, я поживу тут?
– Ты не поедешь с нами в Тарм?
Он тихо покачал головой.
– Почему?
Он изо всех сил старался подобрать нужные слова:
– То, что ты испытал в Тарме, я испытал в Копенгагене.
Это было не спонтанное решение. Именно так и должно быть, подсказал мне мой живот.
– Свищ, мне грустно это слышать. И остальные тоже расстроятся. Ты важная часть нашей группы.
Он боролся с собой, но настаивал на своем решении. Этот бугай вот-вот готов был расплакаться.
– Но если ты хочешь остаться, конечно, оставайся.
– Спасибо.
– Ты пока не говорил остальным?
Он замотал головой.
– Когда собираешься сказать?
– А ты не можешь им сам сказать? Я бы не хотел ничего говорить.
Я понимал, что это из-за Велика.
– Ладно, разберемся.
Он поехал с нами на вокзал, где мы отделились от нашей компании и укрылись в углу, пока все не спустились на перрон.
– Ты уверен? – спросил я у Свища, надеясь, что он изменил свое решение.
Он кивнул. Я обнял его, отдал ему ключи от квартиры и побежал на поезд. Все уже устроились на местах, и я со стоном ворвался в переполненный вагон за две секунды до отправления. Мои друзья с удивлением уставились на меня – вроде бы нас должно было быть двое.
– А где Свищ? – спросил Велик.
