Велик и Марианна переехали ко мне. Они заехали к себе, а потом, захватив кое-какие вещи, вернулись. Им было скучно в одиночестве, мы все привыкли жить вместе. И к чему менять эту привычку? Мне вообще было отлично. Я хотел оставаться с ними как можно дольше. Единственное, что меня раздражало, это что все подружились с моей бабушкой, а я не мог. Я тихо сеял вокруг себя разочарование, но они не могли делать вид, что бабушка им не нравится. Не запрещать же им с ней общаться? Я не мог этого сделать.
Вот и наступил Новый год. Новогодний вечер отметили тихо и спокойно – просто устроили праздничный ужин в компании друзей, а потом пошли запускать салют.
Сегодня 8 января, я стою в коридоре и выпускаю пар изо рта – только что вернулся с пробежки. Без Йеппе бегать холодно и тоскливо. С тех пор, как Велик лишился Свища, Йеппе ни разу не ходил со мной. Из гостиной доносится их с Великом смех. Причем смеются они одинаково и над одними и теми же вещами. Они постоянно где-то шляются. Я немного ревновал, но понимал, что их отношения более естественны, чем наши с Йеппе. Это ничего не значит. Я ведь не лишился Йеппе. Просто стал делить его с Великом. Теперь Йеппе не заставлял меня выходить на улицу в холод и слякоть, но, к счастью, мне уже и самому этого хотелось. И речь шла не просто о сексе, а о влюбленности, причем не только с моей стороны. Два дня назад Марианна поцеловала меня – не в щеку, это был настоящий поцелуй в губы. Мы в шутку боролись, и я прижал ее к полу. Я, крупный и тяжелый, придавил ее к полу всем своим весом. Она стонала, пытаясь выбраться из-под меня, а я исподтишка улыбался. Мое лицо находилось всего в десяти сантиметрах от нее, и я очень хотел ее поцеловать, но так и не решился. В конце концов ее губы коснулись моих, но зачинщиком был не я. Это она меня поцеловала. Я почти ослеп. Когда зрение вернулось, я увидел, что она смущена. Она как будто пожалела о том, что сделала, и я ее отпустил. Она тут же убежала, и я дал ей время все обдумать.
Через несколько часов я заглянул к ней в комнату – она лежала и читала.
– Хочешь поговорить о том, что произошло?
Она покачала головой.
– Почему ты меня поцеловала?
Она молчала, пытаясь сосредоточиться на книге.
– Марианна, тебе придется сказать хоть что-то.
Я сел на край кровати. Я даже не успел к ней прикоснуться, как она попросила меня уйти. При этом она не взглянула на меня.
– Почему? Я же тебе нравлюсь.
– Ты совсем дурак? Я влюблена в тебя, но не надо прикасаться. Пока что я не могу положиться на тебя.
Я остался сидеть на кровати, не трогая Марианну, и чувствовал, что мой узел рассасывается. Он никогда еще не был настолько рыхлым, и я осознал, что вот-вот он совсем исчезнет. С этого дня я ежедневно пробегал по пять километров.
Итак, я только что вернулся после пробежки и стою в коридоре, выпуская изо рта пар. Подходит бабушка, почти беззвучно, и шепчет:
– Ты похож на свою мать, – как будто это опасно сказать вслух.
По ее интонации нельзя понять, хочет ли она меня этим уязвить. Поэтому я никак не реагирую, а лишь с недоумением смотрю на нее какое-то время, но она больше ничего не говорит, и тогда я бормочу:
– Пойду в душ. Я весь вспотел.
Бабушка остается в коридоре.
Я стою под душем, как вдруг в дверь стучится Йеппе:
– Николай, твоя бабушка плачет.
Я поспешно закрываю кран, вытираюсь, одеваюсь и иду к ней. Все-таки это моя бабушка, пожилая женщина, и она плачет. Естественно, я обязан ее утешить. Она сидит в маленькой комнате. Я прикрываю дверь, усаживаюсь напротив. Тщетно пытаюсь подыскать нужные слова, как вдруг начинает бабушка, сама:
– Я так беспокоилась о тебе.
Я киваю, но всерьез к ее словам не отношусь. Раз она так сильно беспокоилась, какого черта ничего не предприняла раньше? Одиннадцать лет от нее ничего не было слышно, а теперь она думает, что я поверю в ее обеспокоенность. Когда беспокоятся – что-нибудь делают. Она вновь берет меня за руки, на этот раз я даже не пугаюсь этого жеста, позволяю ей сжать их со всей силой. Мы сидим молча довольно долго, и я уже подумываю о том, чтобы уйти, но она вновь прерывает молчание:
– Как ты думаешь, ты когда-нибудь сможешь меня простить?
– Даже не знаю.
Она кивает. Мои слова для нее не неожиданность.
– Я бы очень этого хотела.
– Я тоже. Но это не так просто.
– Конечно. Но у других я уже не успею попросить прощения. – Она погрустнела.
Мы снова молчим. И опять, ровно в ту минуту, как я собираюсь встать, она говорит:
– Я гордилась твоей сестрой, когда она натравила на Лайфа рокеров. Он тогда не на шутку перепугался. Конечно, не стоило пытаться разлучить тебя с ней, но Лайф не хотел меня слушать.
Я бормочу, что ее намерения наверняка были благими, но мне они никак не помогли. Она печально кивает и повторяет, что я похож на мать.
– Нет, вот Сес была похожа.
Она упрямо качает головой:
– Нет, Санне была больше похожа на отца. А ты – копия моей девочки. Николай, мне так стыдно.
