Мотор взвыл, машина пискнула шинами по асфальту, с места набирая скорость, и мы покатили в столицу. Путь был не близкий – предстояло отмерить 300 километров. Решили сделать три остановки, если Тоша не потребует новых условий. В городе Ржеве подъехали на заправку. С бензином в то время на дорогах были проблемы, и я заранее продумывал диалог с заправщицами, рассчитывая получить бензина больше установленной нормы, чтобы заправки хватило до самой Москвы. В Москве бензин отпускали без лимита. Но все обошлось как нельзя лучше. Две молодые, глазастые девушки-заправщицы увидели медвежонка в нашей машине, заулыбались, постучали пальцами в широкое толстое стекло своей кабины, что-то громко сказали в мегафон и отпустили нам нужное количество бензина. За Ржевом вдоль дороги потянулись поля с желтыми хлебами. В одном месте от самой дороги начиналось широкое поле, засеянное овсом. Мы остановились. Я решил погулять с Тошей по овсам – больше у него такой возможности не будет. Через поле тянулась узкая дорожка с колеями от колес телеги. По этой дорожке ездили только на лошади. На прогулку пошли и две женщины, чье присутствие для медвежонка стало уже привычным. Тоша, как только вышел на дорогу, начал нюхать колею, следы от лошади, припадал к самой земле, скоблил следы от копыт лапой. Новые запахи вызвали у него особый интерес. Наконец, он успокоился и полез с дороги на поле. Он никогда не видел спелого овса, но, не долго думая, заломил лапой несколько стеблей и стал обрывать зернышки. Через минуту он уже брел через ровное желтое поле – скорее из желания познакомиться с новой обстановкой, чем с расчетом добыть что-нибудь съестное, хотя в дорогу его не кормили, чтобы легче было ехать. Еще в двух-трех местах медвежонок попробовал овса, поковырял рыжую глинистую землю, вынюхивая мышиные ходы, и мы заспешили к машине – основной путь был еще впереди.
День выдался жаркий. При подъезде к городу Истре всех разморило, а Тошка пыхтел и сопел, истекал слюной, широко открывал пасть – жарко! Пришлось сделать вынужденную остановку у небольшого ручья, над которым пролегала наша дорога. Я открыл дверь. Опасаясь, как бы медвежонок не побежал в сторону дороги, по которой беспрерывно неслись машины, я тревожно зафукал и повел его к воде. Тоша спокойно слез с насыпи, сразу забрался в ручей, пополз по мелкой воде на животе, повернулся на бок. Он кряхтел и сопел от удовольствия и никак не хотел выбираться из ручья целых 20 минут. Наконец он вылез, я вытер его, как смог, тряпкой и водворил на место под оханье пассажирок – Тоша замочил их платья.
До Москвы доехали без происшествий. На Проспекте Мира, недалеко от ВДНХ, постовой милиционер подал нам сигнал остановки, заметил, наверное, «чужие» номера, но, разглядев восседавшего с почтенным видом на заднем сиденье мишку, заулыбался широко, приветливо, взял под козырек и ловким движением профессионала дал разрешение следовать дальше. На Выставке мы сдали Тошу с рук на руки сотрудникам, которые нас уже ждали. Его поместили в просторный круглый вольер. Теперь ему предназначалось веселить пеструю публику, проводить жизнь в сытой лености и довольстве. Но вся выпавшая на его долю возможность пожить на белом свете будет ограничена клеткой, как и всех других медвежат-сирот, попадающих в руки человека. В родной лес ходить им заказано.
Для экспериментов остались Катя и Яшка. Им построили две просторные клетки, и в период передержки каждого медвежонка можно было сажать отдельно. Сначала они никак не хотели сидеть порознь: скандалили, трясли прутья клетки, но потом привыкли и довольствовались тем, что могли видеть друг друга, – клетки стояли рядом. Рассадили их в связи с тем, что медвежата начали обсасывать друг друга. Вначале эта вредная привычка, наблюдаемая в неволе почти у всех медвежат, проявлялась не так стойко. В лесу голодные медвежата почти постоянно были заняты разыскиванием корма. Обсасывание можно было наблюдать только на отдыхе. В нем совсем не участвовал Тоша. Катя же с Яшкой принимали характерную позу: она ложилась, а он садился к ней поближе. Катя начинала сосать у Яшки шерсть на животе, а Яшка – Катины уши: попеременно то правое, то левое. При этом они довольно урчали, издавая звуки, характерные для акта сосания у медведей: «ер-ер-ер-ер…» В неволе некоторые медведи довольно долго, до 2–3 лет, обсасывают свою лапу, обычно какую-нибудь одну. Реже сосут металлический прут решетки – также один и тот же – или иной доступный предмет. Возможно, и в естественных условиях, в семье, медвежата обсасывают друг друга или сосут свою лапу. Мне приходилось слышать характерные для сосания звуки, издаваемые полуторагодовалыми медвежатами, около которых уже не было матери. Однажды я видел в лесу дикого медвежонка с мокрыми, измочаленными ушами – точная копия Кати после того, как ее «обрабатывал» Яшка.
Рассаженные порознь медвежата вздыхали особенно тоскливо перед тем, как улечься спать. Катя иногда сосала свой язык. Яшка стойко терпел до очередной экскурсии.
