На чужом месте Катя и Яшка держали себя напряженно, скованно. К экскрементам они не подошли, лишь с расстояния в полметра понюхали их, вытягивая морды. Еще несколько раз они становились на задние лапы, прислушивались. От кормовой площадки тянулись две широко натоптанные тропы. Мы пошли по ним. Медвежата шли впереди. Вот они остановились. Здесь тропки сходились вместе, но потом опять расходились, перекрещивались с другими тропами, становились все менее заметными и постепенно терялись в лесу – к полю медведь подходил разными путями, а у самого поля пользовался одной тропой. По некоторым тропам, которыми медведи ходят на овсяное поле, можно идти не один километр. Здешний «хозяин» либо жил рядом, либо имел другой путь подхода к полю – по известным приметам я определил, что тропы, по которым мы только что шли, не были его основной дорогой.
Знакомство с запахами следов зверей, посещавших поля, продолжалось 7 часов. Мы побывали на кормовых площадках еще трех медведей, встречали кучки их свежих и старых экскрементов, ходили по медвежьим дорогам и видели следы кабанов. Реакция медвежат на запах кабанов и их экскременты была слабой. Возможно, она подавлялась соседством медвежьего запаха, но малыши едва удостоили своим вниманием свежие, порой, почвы и выплюнутые кабаном остатки овса, экскременты и многочисленные, большие и маленькие, отпечатки острых копыт. Встретился нам и след барсука. Мишки долго нюхали его, удивленно посматривая по сторонам. Спровоцированный их поведением, я сам осмотрелся – нет ли кого поблизости. И засмеялся беззвучно, про себя. Барсук ходит сюда ночью, но запах у него сильный – это, видимо, и смущает медвежат. По пути мы вспугнули несколько рябчиков, но их шумный взлет едва был удостоен внимания мишек.
Нюхает чужой запах
К концу пути медвежата уже не жались ко мне, скованность их прошла, однако, по их поведению можно было заключить, что запахи – вещь серьезная: во время прогулки они ни разу не затеяли игру, не отвлеклись посторонним занятием. Даже несколько трухлявых пней, встретившихся по пути, обошли вниманием, чему я немало удивился. Как только медвежата начали интенсивно питаться овсом, они стали регулярно пить воду. По ка мы обходили поля, нам нигде не встретилась вода. День выдался жарким. Медвежата разогрелись от ходьбы, они часто дышали открытой пастью, высовывая, как собаки, языки.
В шесть вечера, как обычно, мы уже были на овсяном поле. Проголодавшиеся мишки забрались в овес, а я полез на сижу. Все шло своим чередом. Медвежата кормились. Уже отработанными движениями лап они подтягивали к себе пучки колосьев и ели, смачно чавкая. Я сидел и, затаившись, наблюдал за мишками, за полем, осторожно отгонял докучавший гнус, пока было видно – строчил карандашом и слушал тишину. В сгущавшихся сумерках резко покрикивали рассаживающиеся на ночлег дрозды, где-то в далекой деревне надрывно гудел трактор, тугим эхом покатился над лесом гул от пролетевшего самолета. Теплый день постепенно сменялся прохладой наступающей ночи. На дальнем конце поля, по самой низине, из леса языком выполз туман. Постепенно дневные звуки прятались, стирались, уступая место ночным шорохам.
