Фонаря у меня с собой не было. Не знаю сейчас, зачем мне это понадобилось, но я решил поискать дерево, на которое взобрались медвежата, позвать их и увести с собой в «Токовье». Сориентировавшись, я пошел в направлении предполагаемого расположения медвежат и стал подавать негромкий сигнал. Мне показалось, что метрах в пятнадцати справа от меня фыркнул медвежонок. Прошел в ту сторону и снова почмокал. Тишина. Сделал круг и совсем потерял представление о расположении поля, дороги, хутора. Небо было беззвездным, вокруг стояла первозданная тишина, заполненная густой, черной ночью. Ножом, на ощупь, сделан несколько затесок на деревьях и, вытянув вперед руки, медленно двинулся в направлении предполагаемого поля. Я постоянно натыкался на какие-то корявые, колючие кусты, проваливался в ямки между корнями. Выбравшись из них, попадал на высокие кочки, которых никогда здесь не видел, упирался в толстые, в два обхвата, деревья, которые, по моим представлениям, тут не росли. От напряжения мне все время чудился какой-то звук – не то лай собаки, не то дале-екое лязгание по железу. По опыту работы в лесу я знал, что чувство это обманчиво, но останавливался и внимательно прислушивался. Я несколько раз, спокойно, расчетливо пытался представить весь путь, который проделал за это короткое время, вычислял, где должно было, по моим расчетам, находиться поле, и медленно, закрыв глаза, чтобы не поранить их в темноте, двигался в том направлении. Мне показалось, что я выбирался из леса целую вечность. Наконец, руки «провалились» в пустоту – не было впереди «решетки» из прутьев! Я открыл глаза. Впереди едва просматривался какой-то неясный, чернильно-матовый просвет. Я вышел прямо к своей сиже. Присел на лежавшую здесь, давно знакомую валежину. Снял с поцарапанного лица липкую паутину, вытащил из рукавов, из-за шиворота сучки, палки, колючую хвою. К дому пришел в половине второго ночи. Крепко отчитал себя за неосмотрительность – даже спичек не положил в карман – и завалился спать.
Утро следующего дня я встречал на знакомом месте. Нашел свои затески, проследил свой путь к полю – а он составил не более 120 метров – и горько усмехнулся, разглядывая единственный густой куст лещины, который здесь рос, в центре которого была проломлена дыра – следствие моей вчерашней «строгой ориентации». На звуковой сигнал сразу откликнулись и пришли медвежата. Мы отправились на утреннюю кормежку. Видно было, что мишки проголодались. Вечером они так и не смогли поесть, ночь провели в кроне густой елки и теперь, едва добравшись до поля, сели и начали с хрустом обрывать мягкие зерна. Были они все время настороже, и время от времени то Катя, то Яшка становились на задние лапы, переставали жевать и внимательно прислушивались. Если один мишка становился в стойку и слушал, другой делал то же самое. На меня они мало обращали внимания, но стоило мне уйти в лес, как тут же оставляли кормежку и шли ко мне. По всему было видно, что вчерашний гость их изрядно напугал.
Медвежата кормились целый час. Я пошел вокруг поля по медвежьим и кабаньим тропам, чтобы посмотреть, кто ходит на овес. Малыши последовали за мной. Вначале они держались рядом, но потом осмелели, стали убегать вперед и даже забегали в лес так далеко, что я их не видел и не слышал по четверти часа. На пути нам встретилась сломанная и вытащенная на край поля сеялка. Она была выкрашена оранжевой краской и выделялась на зеленом фоне леса ярким пятном. Медвежата увидели ее, когда до сеялки оставалось метров семьдесят. Катя, а за ней и Яшка сразу же поднялись на задние лапы и тревожно задышали, вытягивая трубочкой губы. С большими предосторожностями, с остановками они подошли к сеялке, обошли вокруг, понюхали ее и отошли. Новый, незнакомый предмет вызвал у них повышенный интерес, но был совершенно бесполезным. Сразу за сеялкой, в углу поля, мы наткнулись на кормовую площадку медведя. Эта площадка, размером около ста квадратных метров, была сплошь устлана сваленными медведем стеблями овса. Кое-где на ней торчали закрученные в пучок тонкие снопики с отдельными желтыми капельками сиротливо качающихся зерен. Я наугад поднял пучок соломы – зерна было немного. Медведя здесь никто не беспокоил, и он ел «чисто». Тут же встретились свежие экскременты зверя. Почти полностью они состояли из непереваренных зерен овса.
