Вскоре мои ожидания оправдались. За перелеском, там, где были лисьи норы, несколько раз тявкнула лисица – наверное, вышла на охоту. По овсу кто-то неторопливо, степенно прошуршал, а потом и выдал себя кряхтеньем да хрюканьем – это шел барсук, он тоже любит кормиться на овсах. Потом с елки слезли медвежата и подошли прямо под мою сижу. Я не стал упрямиться и слез. Мы вышли на овес. Мишки сразу улеглись и заработали лапами – слышались только шелест колосьев да треск обрываемых зерен. Это было по-настоящему первое длительное кормление – до половины первого ночи! К двум часам пыхтящие, раздувшиеся, как шары, мишки (я потрогал их руками) подошли ко мне и устало ткнулись в ноги. Уразумев, что их ужин окончен, я пошел к своему дому, но только мы приблизились к дороге, которая разрезала два поля пополам, как вдруг послышалось мерное чавканье: кто-то шел, шумно хлюпал по лужам, которые никогда не пересыхали на этой дороге. Медвежата сразу куда-то удрали, а я притаился у запотевшего от росы тонкого ствола одинокой березки и на всякий случай вытащил топор. Равномерное чавканье приближалось. По звуку шагов я определил, что идет не медведь, а, скорее всего, лось. Звук от шагов был уже совсем рядом, когда вдруг всхрапнула лошадь и раздался спокойный голос человека. По голосу я узнал егеря В. П. Гуляева, охотника и следопыта, который жил на кордоне в шести километрах от «Токовья» и теперь возвращался домой из деревни Жердовки. Его лошадь хорошо знала дорогу, была на редкость спокойной и не боялась зверей – ни кабанов, ни медведей, ни лосей. Я окликнул егеря. Он обрадовался поздней встрече, и мы обменялись новостями. Из-за густой темени осенней ночи мы совершенно не видели друг друга, но, как водится у людей, проживающих вдали от шумного людского общества, обстоятельно обменялись информацией. «А я слышу, – говорит егерь, – лошадь всхрапнула, значит, есть кто-то рядом. Она у меня зря голос не подаст. Выходит, это ты тут со своими подопечными кормишься». Лесник поехал своей дорогой, пожелав нам всего доброго. Я дождался, когда затихнет шум, и позвал медвежат. Они дружно откликнулись на мой зов фуканьем и прибежали. Не успел я сделать и двух шагов, направляясь к дороге, как левая нога заскользила в сторону, правая крепко зацепилась за пучок переплетенной травы, и я, прикрывая рукой глаза, полетел вниз головой в какую-то яму. Ямой оказался совсем неглубокий придорожный кювет, но воды и ила в нем вполне хватило, чтобы все лицо мое оказалось в грязи, а пальцы слиплись от глины. На ощупь стал искать лужу, чтобы обмыться. Пока шарил руками по жидкой грязи, перемазался еще больше, но небольшую лужицу воды нашел. Мое падение ничуть не испугало медвежат, а полоскание в луже явно привлекло их внимание. Не успел я вымыться и наполовину, как оба медвежонка влезли в воду и подняли возню, добросовестно перемешав остатки воды с илом. Ничего другого не оставалось, как поискать другую лужу, нащупывая ее ногами и руками, а она, как назло, не попадалась. Отчаявшись что-либо отыскать в этой темноте, я пошел на стоянку, к дому, где как следует вымылся при свете имевшейся в моем хозяйстве керосиновой лампы.
Весь следующий день медвежата провели в лености и отдыхе, выставляя округлившиеся животы на солнце и сонно хлопая глазами. К вечеру они поднялись, и мы пошли на вчерашнее место.
На овсяном поле каждый медведь пользуется своей кормовой площадкой и на чужую, занятую другим медведем территорию заходит редко. Очень хотелось, чтобы и у нас было свое место на поле. Я старался придерживаться этого правила еще и потому, что на площадках, где кормились медведи, медвежата вели себя неспокойно, постоянно поднимались на задние лапы, фыркали, прислушивались, при малейшей мнимой опасности удирали в лес и потому плохо кормились.
