В конце мая – начале июня у медведей наступает важная пора: начинаются свадьбы. Старые самцы в здешних местах занимают отдельные участки, которые ревниво контролируют, оставляя повсюду свои следы: специальные следовые метки на тропе, по которой они ходят, задиры и закусы на стволах деревьев-маркеров. На них же они оставляют и свой запах. Поднимаясь на задние лапы, медведь поворачивается к стволу спиной и трется о кору холкой, а потом затылком и лбом, высоко задирая при этом голову. Другой медведь придет на это место, посмотрит на ободранную кору, «прочитает» на дереве-маркере запах хозяина и уже знает, что участок занят, что хозяин не отдаст его без жестокой драки. Так в основном и решают медведи спорные вопросы о разделе территории мирным путем, через опосредованные сигналы, даже не встречаясь друг с другом, что, конечно, избавляет их от необходимости выяснения отношений с позиции силы. Популяция медведей от таких отношений только выигрывает, так как дерутся медведи жестоко, могут серьезно друг друга поранить и даже убить.
В это самое время, когда медведи готовятся к своим свадьбам, происходит распад семейных групп. Медведицы-матери находят себе «женихов», а медвежата-второгодки остаются жить самостоятельно. Долго оставалось загадкой, как же мать изгоняет медвежат. Мне после проведенных наблюдений было совершенно непонятно: как медведица-мать может прогнать своего подросшего детеныша? Медвежата в это время уже умеют так четко выводить след, что скрыться, убежать от них в лесу куда-нибудь просто невозможно. Как бы ни прогоняла их мать, как бы жестко она с ними ни обращалась, они все равно будут идти за ней по следу. Оставалось предположить, что медвежата отходят от матери, когда она встречается с медведем-самцом. Ведь если самец поймает медвежонка, он его попросту съест. Пытаясь подойти к решению этого вопроса как можно ближе, совершенно не представляя, чем эта затея кончится, я отправился на очередную экскурсию. Следует напомнить, что между мною и медвежатами существовала связь через реакцию следования, т. е. такая же или близкая к той, которая существует между медвежатами и матерью. Я, разумеется, вовсе не собирался лезть знакомиться к медведю-самцу, но рассчитывал побывать не только на занятом им участке, но и посетить места кормежки и отдыха, походить по следовым меткам и около деревьев-маркеров. Важно было зарегистрировать реакцию медвежат на все эти медвежьи сигналы. Мы пришли на знакомое нам болото «Катин мох». Я старался жить с медвежатами так, как это принято в медвежьих семьях, – подолгу держаться на одном месте.
Как-то мы прохаживались по болоту, собирая прошлогоднюю, уже присохшую к плодоножке клюкву, и вдруг я заметил, что медвежата насторожились, стали подниматься на задние лапы, беспокойно оглядываться вокруг, а потом зафыркали и убежали в лес. Я не придал сразу особого значения их беспокойству – может, где-нибудь близко прошел зверь – и продолжал лакомиться кислой ягодой. Но прошло уже достаточно много времени, а медвежата не возвращались. Это беспокоило. Я подал звуковой сигнал, уверенный, что теперь они сразу прибегут (обычно они отвечали на мой сигнал дружным фуканьем), но стояла тишина, и это было необычно. Подавая звуковой сигнал, я пошел на то место, где медвежата забежали в лес. Походил у края болота, зашел чуть дальше в глубь леса – медвежат нигде не было. Я отыскал их след и, внимательно присматриваясь, медленно пошел по нему. Мишек я нашел минут через двадцать, с трудом выпутывая направление их движения по едва заметным следам. Они ушли от меня почти за километр. По пути меня не раз брало сомнение – неужели медвежата без видимых причин ушли от меня? Я готов был повернуть назад к болоту, но след, который можно было разобрать по пригнутым стебелькам редкой травы, говорил о том, что медвежата пошли дальше, и я решил протропить его до конца или столько, сколько это будет возможно. У ручья след прервался, я стал ходить кругами, надеясь напасть на него вновь, но тут откуда-то сверху фыркнул медвежонок. Поискал глазами и нашел Катю и Яшку сидящими на отдельных березах. Видно было, что они забрались на деревья давно и не собираются спускаться. Я несколько раз принимался их звать, но безрезультатно. Тогда, чтобы не тратить время попусту, я наломал сухих веток, сделал из них постель на солнцепеке и улегся спать под березой, на которой сидела Катя. Каждую ночь мне приходилось спать по три-четыре часа, и лимит сна давал о себе знать.
