В последующие несколько недель я нарочно подолгу топталась на пороге кабинета Кэролин, забросив ей папки с документами, а по пятницам, когда все сотрудники собирались у приемной пропустить по рюмочке перед уходом, садилась рядом с ней. Но мне так и не хватило смелости заговорить с Кэролин. И я знала почему: она меня не замечала. Я была мебелью, частью офисной обстановки. Год я проработала в агентстве, а Кэролин мне и слова ни сказала. Когда я водружала папки ей на стол, она лишь кивала мне. Поначалу я обижалась. Потом решила, что такова особенность ее личности, что Кэролин просто замкнута и скрытна. Но в конце концов поняла, что она не воспринимала меня как человека, я была для нее абстрактной ассистенткой. Кэролин проработала здесь несколько десятилетий и повидала дюжины таких, как я. Абстрактные девочки в шерстяных юбках, с щенячьим восторгом в глазах, мы были взаимозаменяемы и не имели никакой ценности. Не было нужды запоминать нас. Кэролин знала, что через год нас здесь не будет.
Как-то раз в мае в субботу я села на автобус и поехала домой отметить с родителями свой день рождения, который, правда, был почти месяц назад. После ужина папа позвал меня в кабинет и вручил три маленьких конверта.
— Это тебе, — сказал он. — Раз у тебя теперь есть работа, кажется, пора отдать их тебе.
Я прочла надпись на верхнем конверте. Он был из «Ситибанка».
— Это счета, — пояснил отец, потом забрал у меня конверты и просмотрел обратные адреса. Отобрал два конверта и снова отдал мне: — Вот это — выписки с твоих кредитных карт. — Вид у меня, должно быть, был совсем ошарашенный, и отец продолжил объяснять: — У тебя две кредитки, так? — Я кивнула. Пригладив свои седые волосы, он придал лицу выражение, с которым всегда сообщал плохие новости. Я хорошо помнила это выражение с подросткового возраста. — Ты, может быть, помнишь… — отец заговорил с британским акцентом, что случалось с ним редко, только когда он сильно смущался; говорить с акцентом он научился давным-давно, еще когда играл дворецкого в старом детективном фильме, — когда ты уехала в колледж, мы дали тебе две карточки. С расчетом, что ты будешь покупать на эти деньги книжки и… — он развел руками, — да все что угодно. Билеты на самолет. Обувь. — Я снова кивнула, хотя ладони у меня вспотели. — Пока ты училась, я вносил минимальные взносы. Теперь ты закончила колледж и можешь делать это сама.
Я посмотрела на отца, не в силах даже кивнуть от потрясения. В колледже и аспирантуре я всегда работала на двух работах, чтобы оплатить случайные расходы и редкие излишества, и у меня сложилось впечатление, что родители только рады оплачивать мои основные расходы. Такое впечатление сложилось у меня потому, что они мне сами об этом сказали. Мы с мамой даже спорили из-за моей работы. «У тебя вся жизнь впереди, — бесконечно повторяла она. — Сосредоточься на учебе».
Отец протянул мне третий конверт:
— А это твои студенческие кредиты.
Во рту у меня совсем пересохло. Отец продолжал что-то говорить про низкую ставку, консолидацию, федеральное что-то там, грант Пелла[25], но я его уже не слушала. Студенческие кредиты? А я-то думала, что училась бесплатно, по национальной стипендии за академические заслуги.
— Не помню, чтобы я заполняла документы на кредит. — Язык у меня прилип к небу.
— О, я заполнил их за тебя, — отец нетерпеливо махнул рукой, — а подпись твою подделал. Подумаешь.
— Но… моя стипендия… — Я не договорила. Решила, что спрашивать бессмысленно. Какая теперь разница?
— Стипендия покрывала не все расходы и не каждый год. И мы с мамой решили, что студенческий кредит пойдет тебе на пользу. Это хорошие долги, знаешь ли, можно получить налоговый вычет. — Я не понимала ни слова, но продолжала кивать — не хотела показаться дурочкой. — К тому же теперь у тебя будет хорошая кредитная история. И если захочешь купить дом, банк сразу пойдет тебе навстречу. То же с кредитными картами. Полезно для кредитной истории.
— Отлично, — сказала я и заставила себя улыбнуться.
Театральным жестом отец вручил мне конверты.
— Значит, когда я захочу купить дом… — протянула я. — М-да.
— С этого месяца счета будут приходить на твой адрес.
— Отлично, — выпалила я, развернулась и вышла из комнаты, чтобы отец не увидел моих слез.
Но стоило мне лечь на кровать в своей старой детской, как слезы хлынули ручьями, горячие и горькие, и я зарылась лицом в подушку, перья внутри которой давно превратились в пыль.
