На следующий день я заполняла карточки и полезла в картотеку на букву «С»; тогда я вспомнила, что говорил мне Хью еще давно, и стала перебирать бумажки в длинном ящике, пока не нашла карточку «Над пропастью во ржи». Розовая, такая же, как те, что я заполняла на машинке каждый день; названия издательств были напечатаны на них заранее. Я знала, что сейчас в издательском бизнесе другие, более суровые порядки, не то что в 1950-е, но все же ожидала — чего, собственно? — какого-то намека, что за книгу дрались, устраивали аукционы с ожесточенными торгами вроде тех, что проводил Макс, или тех, о которых я читала в «Паблишерз Уикли». Нынче редакторы готовы были перегрызть друг другу горло за криминальные хроники убийств в университете Лиги Плюща или дебютные романы выпускников литературных институтов из Айовы. Я ожидала увидеть карточку, испещренную отметками о датах предоставления рукописи в издательства и инициалами редакторов. Но карточка «Над пропастью во ржи» оказалась почти чистой. Прежде чем попасть в «Литтл Браун», роман побывал всего у одного редактора — это произошло за несколько месяцев до принятия рукописи в «Литтл Браун», — и тот редактор отклонил его. Кто-то отказался издавать «Над пропастью во ржи», можете себе представить?
Аванс на книгу оказался далеко не огромным, я бы даже сказала, небольшим. Я знала, что Сэлинджер уже достиг определенной известности, когда Дороти Олдинг продала «Над пропастью во ржи». Он публиковал свои рассказы в «Нью-Йоркере», и у него были верные почитатели, хотя популярность, конечно, было не сравнить с той, что придет позже, когда читатели начнут выстраиваться в очереди у газетных киосков в утро выхода нового «Нью-Йоркера» с очередным рассказом Сэлинджера. Впрочем, в то время — а это было сорок пять лет назад, не так давно на самом деле, — авторам в принципе не платили больших авансов. Тем не менее меня почему-то успокоили скромный размер этого аванса и тот факт, что сперва Сэлинджеру отказали. «Значит, Сэлинджер не всегда был Сэлинджером», — подумала я. Когда-то и он сидел за столом и пытался понять, что делает рассказ хорошим, как написать роман, как быть писателем…
На следующее утро начальница вызвала меня к себе.
— Повесть, которую ты мне дала, — она говорила очень тихо, еле слышно, — очень хороша.
Если бы я стала отвечать, то не удержалась и заулыбалась. Поэтому я просто кивнула.
— Но она очень короткая. И «тихая». Как ты и говорила. — Начальница выудила сигарету из пачки и задумчиво постучала ей по столу. — Не знаю, смогу ли я продать ее саму по себе. Ты можешь позвонить этой писательнице и спросить, есть ли у нее что-то еще? Желательно роман. Или другие рассказы для сборника. Или хотя бы еще одна повесть.
Когда я позвонила писательнице, объяснила, что я из агентства, и моя начальница просит прислать еще ее работы, та ахнула от радости. Хорошо, что начальница этого не слышала — ее бы покоробило.
— У меня есть роман, — ответила писательница. — Небольшой роман.
— Присылайте, — сказала я.
Однажды холодным вечером мы с Эллисон пошли выпить в элегантный темный бар недалеко от ее дома.
— Зачем тебе это? — спросила она внезапно, допив свой мартини наполовину. — Я давно хотела спросить, с самого дня нашего знакомства… Зачем тебе Дон? Я серьезно.
— О! — ахнула я, и голос мой звучал отрешенно, словно издалека, будто говорила не я, а кто-то другой.
Я вспомнила Фрэнни и Лэйна. И правда, зачем мне это? И почему я никогда не задавала себе этот вопрос?
На следующий вечер я все еще чувствовала на себе эффект вчерашнего мартини и того, что последовало за ним, и заставила себя остаться дома. Сидя на сером диване под несколькими одеялами, я позвонила Дженни, погрязшей в предсвадебных хлопотах. От ресторана на воде, увы, пришлось отказаться. Что касается другого возможного места проведения церемонии — бывшего бального зала в Мидтауне, похожего на красивую шкатулку, с красными стенами, — то тот был забронирован на два года вперед; следовательно, свадьба моей подруги могла состояться лишь через три с половиной года после предложения руки и сердца.
— Может, вам просто расписаться и уехать в путешествие? — предложила я.
Трубка согрелась: я держала ее близко к уху. За окном дул свирепый ветер, листья бились о стекло, как мотыльки. На мне был шерстяной халат, а сверху — покрывало, я завернулась в него на манер шали. Дон пошел на пробежку в темноте; мне это казалось сомнительным удовольствием, но ему надо было сбросить вес перед матчем. Он должен был биться в легком весе, и только так он мог победить. Роман Дона отвергли уже в нескольких издательствах; все отказы он прикреплял магнитами на холодильник, и оттуда они словно подмигивали мне знакомыми логотипами и прямоугольниками черных строчек.
— Родителей Бретта удар хватит, если мы так сделаем, — вздохнула Дженни.
— Мм… — Она начала меня раздражать. Я попыталась унять досаду, однако безуспешно. — Но ты же сама хотела шикарную свадьбу, — выпалила я. — Разве нет?
