– Нужно ведь куда-то вкладывать деньги. Значит, имеет смысл обзавестись литейными заводами и шахтами, самому производить рельсы и вагоны для железнодорожных компаний, акциями которых владею. Я трачу много времени на объединение и последующее разделение предприятий. – Не успела она задать новый вопрос, как Люциан добавил: – А по вечерам читаю газеты и «Белые книги» по вопросам экономической политики.
Хэрриет навострила уши.
– Вы интересуетесь политикой?
– Коммерцию вряд ли можно отделить от политики, – уклончиво ответил он.
– В ближайшее время герцог Монтгомери намерен внести поправку в закон о собственности замужних женщин, – сообщила она.
– Ах да, – кивнул Люциан. – Ее пытаются протащить раз в несколько лет.
– Вы против женского избирательного права? – спросила Хэрриет вроде бы нейтральным тоном. Впрочем, Люциан знал, что она связана с суфражистками, – доложил его человек, Карсон, покопавшийся в ее оксфордском прошлом.
– Отнюдь, – ответил он. – Я вообще о нем как-то не задумывался.
Ей не удалось скрыть разочарования, и Люциану внезапно захотелось ослабить узел галстука.
– Вы очень много работаете, – заметила Хэрриет. – Вам не кажется, что это чересчур?
Люциан усмехнулся.
– Нет.
– А чем вы занимаетесь для удовольствия?
Он посмотрел на нее искоса, однако она намека не поняла, и Люциан сдался.
– Ценными бумагами.
Она покачала головой.
– Вы слишком много работаете.
– Разве это работа, если она приносит удовольствие? Как художница вы должны меня понять.
Хэрриет посерьезнела.
– Живопись для меня – необходимость! Она приятна и сама по себе, хотя по большей части я пишу потому, что иначе не могу!
– В каком смысле?
– Я ощущаю сильную тягу, – призналась она. – Цвета и контуры предметов действуют на меня совершенно особым образом… они словно будят во мне влечение. Если не пишу, то испытываю странный зуд… К сожалению, я не настолько отдаюсь живописи, как следовало бы.
– Разве?
Хэрриет кивнула.
– Я придерживаюсь мнения, что настоящий художник – слуга своего вдохновения и должен творить постоянно, в то время как меня вдохновение покидает надолго, и приходится прилагать большие усилия, чтобы закончить картину. Иногда я даже ощущаю себя самозванкой… – Она умолкла, вспомнив, с кем разговаривает, и Люциан ощутил укол раздражения. Ему тоже была знакома эта тяга – непреодолимый позыв с головой уйти в разработку стратегии, увеличить прибыли до предела – тот странный зуд, как выразилась Хэрриет.
– Вы сменили духи, – вместо этого сказал он.
Девушка бросила на него быстрый взгляд.
– Вы против?
– Ничуть. – Аромат ему нравился – пахла она восхитительно, и Люциану хотелось усадить ее к себе на колени, поцеловать, потискать пышную грудь. Пожалуй, даже запустить руку под юбки и потрогать нежную кожу бедер, ведя все выше, к мягкому местечку между ног, пока она не застонет, дыша ему в шею.
– Мать настаивала, чтобы я душилась розовой водой, но я предпочитаю этот аромат.
Брат, мать… Нахлынувшее возбуждение как рукой сняло.
Ресторан ей вроде бы понравился: когда официант провел их в полукабинет, Хэрриет принялась внимательно рассматривать обстановку. Попав сюда впервые, Люциан тоже впечатлился декором. Куполообразный потолок покрывала изящная бело-золотая роспись, фиговые деревья в кадках и вьющийся по стенам плющ придавали помещению пасторальности. В воздухе пахло французскими травами и индийскими специями. Вероятно, семейство Хэрриет посещает одни и те же старые заведения в Сохо, если здешняя атмосфера так ее поразила. Или же ее просто легко удивить.
– Почему вам нравится этот ресторан? – спросила она, стягивая перчатки. – От Белгравии он далеко.
– Здесь подают лучший рис с карри, – ответил Люциан. – Шеф-повар и совладелец родом из Гуджарата.
Она улыбнулась.
– Вы любите сладкую или острую пищу?
Он посмотрел ей в глаза.
– Сладкую, а что?
– Зная ваши предпочтения, я смогу составить план питания.
– План питания? – повторил Люциан недоуменно.
Она склонила голову набок.
– Для вашего повара. На кухне у него чистота, но кладовая выглядит пустовато.
– Ясно. – Выясняется, в порядочных домах жены планируют питание на неделю. Тут подошел официант, и Люциан вздохнул с облегчением. – Желаете взглянуть на меню? – спросил он, увидев интерес Хэрриет.
Ее глаза заблестели.
– С удовольствием.
Он предложил не потому, что решил потакать ее независимости. В напыщенных лондонских ресторанах меню неизменно составляют на французском – настоящее проклятие, учитывая, что языка он не знал и времени для его изучения не имел. После пары пренеприятных сюрпризов Люциан предпочитал брать только знакомые блюда.
– Кроме нескольких гуджаратских блюд все остальное – французская кухня, – заметила Хэрриет.
– Значит, у вас нет сложностей ни с иностранными языками, ни с чтением?
Она подняла настороженный взгляд.
– Читать мне не трудно.
– А что трудно?
Упоминать о ее недостатке было бестактно, но ему хотелось разобраться.
