А история в Жапризо!.. И вот Люси зачем-то навещала. Отнюдь не подругу, обратите внимание, состоялось рандеву с русским, собственно, Жиро узнал случайно, собственно, тот сам признался, когда Антуан посетовал, что вчера заезжал и не застал. Мало того, вопрос, откуда случилось посещение Люси, товарищ замял. Впрочем, действительно, интерес может показаться неприличным — но он был так удивлен, эмоция смяла такт. Жиро раздумчиво кусал губу.
Не хватало свихнуться, озлобленно набрал номер Тащилина: достаточно, пора начертить точку над i. Долгие гудки свирепо издевались… Позвонить Мари? Вообще разузнать обстановку, спросить о том, как он оказался дома, упомянуть Тащилина. Что-то тут есть провокативное… Антуан отщелкал парижский набор Леже.
— У средства.
— Виктор? Это Жиро. Вот что, ты должен рассказать мне о Тащилине подробно.
— Ого, означает, ты очнулся. Извини, прекрасный тон, кажется, в самом деле приличное самочувствие?!
— Очнулся? — о чем ты сейчас произносишь слова?
— Помилуй, ты добыл столь недюжинную травму.
— Я — травму? Когда?
— Три дня тому — не пугай меня. Ну да, ты значительно упал во время прогулки в темноте на голову. Мари и наш русский друг несли тебя на руках. Собственно, ты можешь теперь говорить с Петром, он как раз у меня, в Париже.
Антуана пробил мороз, он отвесно обрушил трубку на рычаги.
Тащилин стоял у окна и, смяв занавеску, равнодушно глядел на улицу, говорил безразлично:
— Только ослы способны не понять. Я внушал сохранять предельную осмотрительность… — отнял руку от тюля и, словно потеряв связь, заговорил воспаленно: — Быть до такой фазы бездарными…
Петр стремительно развернулся, суматошно задвигался по вместительной, изысканно убранной комнате.
— Тупицы, ублюдки, дегенераты! Требовалось только слушать, ни в коем случае не своевольничать… — Тон нехорошо возрастал, сама речь не содержала конкретного, кроме обвинительных определений, поступательно перешедших в ненорматив.
В богатом кресле, виновато склонив голову и всей осанкой выражая безволие, сидел Виктор Леже. Рядом находился низкий мраморный столик с массивной пепельницей, рука француза с дымящейся сигаретой лежала подле нее и предательски вздрагивала. Тащилин нервно подошел, выдрал из его пальцев сигарету и, криво сунув в угол рта, жадно втянул дым. Поперхнулся, грубо, зло закашлялся. Леже на мгновение поднял взгляд, но тут же вернул обратно. Откашлявшись, весь красный, с сощуренными и незрячими глазами Тащилин нагло размазал окурок по столешнице. Сзади раздался голос:
— Но Петр Васильевич, как ты прикажешь слушать, когда особа настолько не употребляет алкогольную продукцию? И потом, мадмуазель Люси завербована — ну а методики… В конце концов, лавры стоят терний.
Фразы являли русский язык. Петр развернулся, глаза сузились до крайности. На роскошном, викторианского образца диване, строго держа прямые углы, расположился — кто бы вы думали? — Андрей Павлович Соловьев.
Волосы сохранили цвет, но крупные и несимметричные залысины обусловили новый зачес. Лоб выглядел нелогично гладким, а вот щеки бороздили две глубокие, забравшиеся ниже губ, выше ноздрей морщины и добротно искажали привычный нам рельеф лица. Глаза поумнели, обрели твердую грусть. Впрочем, стать сохранилась, плечи были аккуратно расправлены, галстук повязан безукоризненно… Взгляд, отметим, хоть не склонялся, как у Леже, но на соотечественника не попадал.
Тащилин медленно двинулся к другу, остановился, громоздясь над ним. Тот так и не поднял зрачки, хоть и не убирал. Петр лаконично потребовал:
— Андрей.
И когда земляк откинул голову, соединяя взоры, наотмашь, оглушительно закатил пощечину. Соловьева сильно качнуло, восстановившись теперь же, он прянул рукой к щеке, но не довел и уныло опустил. Все тело вслед этому осунулось. Тащилин сдавил до белизны пальцы в кулак, потряс им перед лицом приятеля и сквозь зубы выхрипел:
— Ты… ссука… — Внезапно кардинально успокоился, бросил руки, принялся челночно ходить. — Ну что ж, друзья, мы, несомненно, горячимся. Однако без уроков, по близкой видимости, обойтись невозможно. Продолжим спокойный разговор. Итак, вот чем мы располагаем. Сведения Леже (легкий поклон в его сторону) и то, что раздобыл — ах как не тонко — Андрей, рисуют следующую картину.
Петр громко выдохнул и углубился в кресло, упрочил перед собой пустой взгляд, сняв очки, протер; водрузив, не меняя осанку, тронулся говорить:
