Вторая вещь. Сыночек короля, он же граф Вермандуа, погиб на дуэли шестнадцати лет отроду (кстати, после этого де Лавальер окончательно ушла в монастырь). Точкой приложения ссоры случилась некая девица Катрин Кальмон д’О. Через несколько месяцев у нее родится девочка, Женевьев. Мамаша грамотно исчезнет с поля зрения, а опекунами новорожденной станут дочь казненной мадам Вигуре (какая прелесть) Соланж и ее муж Рене. И проживать троица — относительно своих детей прочерк — намеряет в… Жапризо.
В те годы природа избалована не была и деньки стояли исключительно ядреные — лето, значит, лето. Двенадцать облак — лет Женевьев столько же — на беглый взгляд беспорядочно, на самом деле предельно живописно расположились в отчаянной лазури. Девочка старательно приспосабливала кружевные оборки к новому платью, в которое матушка Соланж радостно намеревалась облачить дочку к праздничной мессе, она же дебют.
— Аракс, не шали, не до тебя, — беззлобно оттолкнула ногой отроковица небольшого шерстистого песика, теребившего подол повседневной юбки, подначивая тем самым подругу на бесхитростные игры.
— Женевьев, ступай обедать, — высунув мясистый нос из-за добротной дубовой двери, выразилась мадам Соланж.
Девочка послушно встала с крепкого и уютного топчана, охлопала тыл, пожаловалась:
— Сегодня, Арашка, непременно закончу. Канители не хватит, так тесьмой приберу, — развернулась и размашисто заскрипела дверью.
Навострившиеся было уши пса опали, он удрученно поник головой, безразлично понюхал почву и поплелся в тенистые закрома и без того узкого, еще и как следует захламленного дворика. В комнате, начавшейся сразу за порогом, обширной и сумрачной из-за маленьких окон — отсутствие рам, покоились выставленные у стен, сообщало им вид амбразур — и низкого потолка стоял въевшийся запах небогатой, но опрятной жизни. Стол полированного временем теса в глубоких и забитых органикой жилища трещинах и вмятинах, массивные, несомненно, недавно обитые голубым бархатом эбеновые кресла — конечно самая богатая деталь убранства; впрочем, еще весьма приличный не сразу идущий в глаза шкаф за крутой лестницей наверх с не одним десятком книг в роскошных тиснениях. Да, вычурные канделябры на столе и по стенам комнаты. Громоздкая и аляповатая печь с камином, атрибут одновременно кухни и системы теплоснабжения (печь бездействовала теперь, обед был приготовлен во дворе), в углу — корзины, мешки, свисающие с потолка гирлянды с чесноком, салом и иным съестным, стеллажи с расхожей кухонной утварью; деревянный пол, признак определенного статуса, да и расписная штукатурка, пусть и солидно щербатая, однако миленького когда-то, вероятно, розового тона. А картина вышивкой? Опушка леса и две всадницы с колчанами за спиной и притороченными к седлам трофеями, мирно, судя по всему, беседующие. Словом, нелепая смесь скромности и достатка.
За столом уже сидели двое мужчин. Папаша Рене, гладко выбритый мужчина под пятьдесят, с частыми и беспорядочными морщинами на лбу и щеках, с живым взглядом и роскошными волосами, печатью былой красоты. Месье Огюстен де Люс, местный интендант с несколько утраченными полномочиями, некогда субделегат, входивший в Палату правосудия, громоздкий человек с объемистым животом и волосатыми пальцами. Всякую попытку описания деталей лица нейтрализовал бугристый горизонтальный шрам на левой щеке, тонкой черточкой захвативший и нос. Расправившись с чечевичной похлебкой, приятели рвали дымящуюся индюшку.
— Война с Аугсбургской лигой разорительна, талья превышает все мыслимые установки, — выводил крупными мокрыми губами сборщик налогов. — Если после отмены Нантского эдикта дело обошлось шрамом, теперь я вполне способен рассчитывать на отсеченную голову. Исполнительная власть чревата.
— Нда, король сдает, — поддержал папаша Рене известную слабость де Люса судачить о политике.
— Отсутствие Кольбера еще не однажды даст о себе знать… — Буржуа с мягкой улыбкой, непривычно осветившей суровое лицо, повернулся к Женевьев. — Итак, мадмуазель, как наши музыкальные успехи?
Живо встряла только что присоединившаяся к трапезе Соланж:
— Ах, как не достает инструмента дома. Неустанно молимся на госпожу Франсуазу, она так участвует в способностях Женевьев.
— О да, щедрость Рокморелей безгранична. Стало быть, ты, дитя мое, пользуешь инструменты замка?
— Женевьев спокойно вхожа в дом господ. Мадам занимается с крошкой персонально.
— Через две недели вы сможете воочию наблюдать мои навыки, — аккуратно проглотив кусочек медовой лепешки и пригубив разбавленный сидр, с достоинством подала голос девочка.
— Аббат по просьбе господина Армана, — пояснил Рене, — все-таки согласился открыть мессу в день святого Михаила сюитой Женевьев.
— Прекрасно, — буркнул де Люс. Отдирал зубами очередную порцию, зрачки сошлись на кончике носа. Челюсть заработала, шрам синусоидально и жутковато зашевелился, глаза блаженно и невидяще ушли в некое. Нет, оказывается, остались наделены зрением: — Чудесный букет — вновь Женевьев? На все руки кудесница, право, душа блаженствует.
