Он так и не вернулся домой. Это ведь его дом, не мой. Я бродила в полумраке комнаты, прислушивалась, толи к шагам в коридоре, которые так и не раздались, толи к тому что гнетет изнутри. Мыслей много, хаос, переплетаются разномастными змеями, кишат тугим клубком, впиваясь в самую мякоть – мучают. Неожиданно нахлынула глупая обида: за себя, за Ярослава – в чем мы виноваты? Уж он-то точно ни в чем. Заложник чужих игр. «В том числе и твоих, девочка, и твоих», — едко выводит подсознание. Рано записала себя в стан «пушистиков».
Ночью меня мучает главный вопрос – и… дальше что? Я прекрасно осознаю, зайди сейчас Ярослав, отдай мне добровольно комбинат, да хоть весь холдинг, вряд ли я стану хоть чуточку счастливей. За что же я боролась тогда, отчаянно цепляясь за прошлое? Отчего все паршиво-то так?..
Вечером следующего дня я увидела в окно гостиной въезжающее авто и поняла – все это время я жду его. Только зачем? Оправдываться не стану, глупо, а врать… врать я ему не смогу. Теперь точно не смогу. Да, у меня просто не получится!
На меня накатывает страх, я пугаюсь этой встречи. Жду её и боюсь. Я бегу к лестнице и тут же разворачиваюсь – не успела, тогда я юркаю в кабинет, а из него в библиотеку. Мне нужно несколько минут, подготовиться: унять сердцебиение, вернуть невозмутимую Аглаю. Я тру вспотевшие ладони и опускаюсь в свое кресло, пытаясь выровнять дыхание. Каждый орган чувств накален до предела. Кажется, дотронусь и подожгу, накинешь шапку-невидимку, всё равно увижу, вздумаешь прокрасться – услышу.
Вот как сейчас. Скрипнула дверь кабинета, в доме где двери не скрипят, они вообще не имеют на это права, а я – слышу. Мягкие шаги по ковру, я срываюсь, на цыпочках, и почти успеваю…
Я была практически в холле, когда требовательная рука Ярослава втянула меня обратно. Смотрю на него – взъерошенный какой-то. И взгляд дурной, сверлящий. Чужой, как у отца. Прижимает меня к стене, выбраться не дает, а я не хочу, чтобы так смотрел, лучше уж насмешливо, высокомерно.
— Отца любила? — процедил он сквозь зубы и встряхнул меня, поторапливая.
— Ни капли.
— Значит, обычная шлюха, готовая за деньги на что угодно?
— Значит, — зло, подобно ему, выплевываю я. И молюсь лишь об одном: только бы на глаза не навернулись слезы. Я чувствую их, они подкрадываются, они готовы завладеть уголками глаз и вырваться наружу. Сжимаю зубы так, что сводит скулы, хороший способ перестать себя жалеть, и это помогает, приземляет, вселяет ненависть.
— Двадцать ночей, на протяжении которых, ты ублажаешь меня так, как я захочу, вплоть до самых смелых и извращенных фантазий, и комбинат твой, согласна?
— Согласна.
Он бьет кулаком в стену, почти на уровне моих глаз, я зажмуриваюсь на секунду и слышу, как он орет:
— А любить, блять, как люди, любить тебе когда-нибудь доводилось!?
«А тебе, болван, мертвых детей рожать доводилось!?» – почти срывается, но я вовремя прикусываю язык. К этому я себя тоже приучила.
Он резко отпрянул и вышел, а у меня подкосились ноги. Я съехала спиной вниз по глади шелковых обоев и обхватила руками колени. Узкое платье натянулось на бедрах, ещё немного и затрещит по швам, как моя жизнь. Плевать.
Я устала. Устала казаться сильной, устала морально давить на него. И как бы я не притворялась, на самом деле выглядеть шлюхой в его глазах совсем не хочется.
Поднимаюсь, бреду к себе и падаю на кровать, с головой зарываясь в одеяло. Я запуталась. Я хочу спрятаться, трусливо сбежать. А ещё хочу, чтобы он пришел, и мы, наконец, нормально поговорили. Только знаю, что этого не будет. Я не смогу объясниться, просто не смогу и все… Тогда мне придется выставить монстром его отца. А так нельзя. Не правильно. Да, у меня язык не повернется сказать ему: твой отец — исчадие зла, идущее по головам, для которого человеческие жизни ничто, в сравнении с ценными бумагами! Разве я могу ему заявить, что планировала отравить его отца?
Мои мытарства длились до самой темноты. То я паковала чемоданы, мысленно, разумеется, планируя послать всех к чертовой матери и отступиться, то призывала себя не сдаваться. Пока не пришел он.
Вошел, покачиваясь, пьян, решила. Я расчёсывала волосы, стоя у туалетного столика, да так и замерла с расческой в руках, повернувшись к нему и наблюдая как он приближается. Глаза блестят, полыхают огнем, будто в комнате зажжен камин, отблески которого пляшут в его зрачках, но камин не горит, отнюдь. Его даже не имеется в моей спальне. Приблизился и схватил меня за лицо, до боли сжав подбородок.
— Ненавижу, — прохрипел, опаляя кожу. Нет, алкоголь он не пил, пьянят его чувства, эмоции, бьющие через край. Ненависть эта, которая сродни безумию.
Он жадно целовал меня, развязывая лямки пеньюара, а я знала: Ярослав только что признался мне в любви. Это действительно безумие, подумала я, мне не остановить его, не унять. Рядом с ним я живая. Я чувствую, я живу.
