После тьмы кинозала на улице было как-то особенно светло. Сугробы искрились, небо было синее-синее, у людей, как у волшебных драконов, изо рта клубами валил пар, а деревья все в инее, как на параде стояли, не шелохнувшись. До остановки было недалеко, и Антошка замирала при мысли, что в любую минуту может придти Артуров автобус, и пробормотав "пока", оскользаясь на накатанных льдинках он побежит к нему и уедет, так и не предложив ей дружить.
А ведь она мечтала об этом с самого детского сада! То есть не о том, что именно он предложит, они ведь всего три года назад познакомились, а вообще какой-нибудь хороший мальчишка. Об этом мечтают все девчонки, даже совсем некрасивые. Только одни в этом честно признаются, а другие делают вид, что им всё равно. Что же касается красивых, так тех хлебом не корми дай похвастаться: то один дружить предложил, то другой. Антошке пока ещё никто не предлагал, и хоть она, конечно, переживала, но всё ж с ума-то не сходила. Не то что некоторые.
Взять хотя бы Маринку Лесину. В прошлой четверти на уроке химии та уронила на пол какую-то бумажку. Химичка велела её подобрать и выбросить в мусорное ведро, но на перемене Колька Фролов эту записочку оттуда выудил и громко на весь класс прочитал. Оказалось, что там было написано: "Марина, ты мне нравишься, давай с тобой дружить. Алёша". Тут все начали задирать Скворцова, потому что он у них в классе единственный Алёша, а Маринка, хоть и отличница, но очкарик и ябеда. Тогда Скворец, чтоб доказать, что это не он писал, стал совать всем под нос тетрадку со своими каракулями, а Светка Сысоева схватила Маринкину тетрадь, чтобы почерк сверить, и выяснилось, что записку эту Лесина написала себе сама! Тут состоялось такое массовое ликование, что ей ничего не оставалось как отпроситься домой и до самых каникул в школе не появляться.
Народищу на остановке скопилось столько, что автобусы, и без того полные, проезжали мимо, выпуская, тех кому надо было выходить на полдороги к следующей.
– Хочешь, пешком пойдём? – предложил Артур.
– Куда?
– Я тебя домой провожу.
Радость горячей волной окатила Антошку с ног до головы, но всё же она честно предупредила:
– Я далеко живу, в Текстильщиках.
– Да я знаю. Мы осенью у вас на стадионе нормы ГТО сдавали.
Просияв, она сказала: "Пошли!" и так, словно ничего в этом особенного не было, взяла его под руку.
Про боль в ногах она себе думать запретила. Нет её и всё! Пока в кино спала не болели, значит и теперь не будут. Всякий раз, когда нужно было мобилизовать свою волю, она вспоминала любимую с детства "Повесть о настоящем человеке", в которой сбитый немцами советский лётчик месяц без еды с перебитыми ногами по лесу полз, а, когда дополз, и ему их в больнице отрезали, на протезах научился вальс танцевать и самолёт водить. Вот и сейчас вспомнила.
Какие-то парни, обгоняя, толкнули Артура так, что он чуть в сугроб не свалился. По спинам Антошка узнала Мишку с Андрейкой и крикнула: "Вы что, рехнулись?", но те, сделав вид, что не слышат, перебежали на другую сторону улицы.
Чтобы не обсуждать фильм, а главное, не признаваться в том, что почти весь его проспала, Антошке пришлось взять инициативу разговора в свои руки. Утром двух слов выдавить не могла, а тут, как прорвало. Сначала она потешала Артура историями про своих двоюродных братьев-близнецов, которые так навострились учителей дурить, что некоторые про Женьку думают, что он Алёшка, а другие наоборот; потом рассказала, как однажды в пионерлагере подговорила девчонок ночью пацанов зубной пастой намазать, а утром те выстроились на линейку с красными, как у индейцев, полосами на лицах, потому что от "Поморина" у них на коже выступила аллергия, и её как зачинщицу чуть из лагеря не выперли.
– А я в лагере ни разу не был, – с досадой сказал Артур, – до пяти лет меня родители с нянькой на дачу отправляли, а потом каждый год с собой в Ялту таскали.
– Там же море! – восхитилась Антошка.
– Ничего хорошего. Первые пару дней ещё туда-сюда, а потом надоедает! Народу тьма, жара, мухи, очереди в столовку, общаться абсолютно не с кем. Одно развлечение – с родителями за ручку по набережной гулять. Пока маленький был, мама мне купаться разрешала не больше пяти минут в час, так что я даже толком плавать не научился. До восьмого класса я всё это ещё как-то терпел, но потом уж стало просто невмоготу. На танцы не сходи, с местными не общайся, в горы ни ногой, тряслись надо мной, будто я хиляк недоразвитый. Вот я и решил: лучше уж дома без помех книжки читать, чем в Ялте с родителями от скуки изнывать.
