– Смелее, господин Писатель. Только не громко. – Гесин оглянулся по сторонам. Лекции закончились и в коридорах, к счастью, никто не ошивался.
– Я тут работаю над одним литературным методом. Он скорее психологический. Еще немного эстетический. И метафизический… Я узнал о нем от матери. Только тогда я мало, что понимал.
– Ох, сколько интересных определений! Так. Думаю, этот разговор стоит продолжить в моем кабинете. Вы как?
– Спасибо, профессор. Я прямо сейчас готов. Продолжить.
– Так идем же. Ну и что Вы, господин Писатель, взяли за основу? Старую добрую фантазию?
– В этом и странность. Чужую личность. Ее можно преобразовать с помощью текста. Не верите?
– Данко, Вы здоровы? Сердце не шалит? Голова?
– Смейтесь… Им, – Данко мотнул стриженной головой в сторону окна, за ним внизу во дворе кучковались студенты академии, – мое сердце точно не нужно. А этим и подавно. – Еще один кивок на небоскреб в серо-розоватых тонах. Там вот уже несколько лет располагалась экспериментальные социальные лаборатории Департамента воспроизводства. Основной их деятельностью были психологические опыты, направленные на ускоренное создание безопасных общественных ячеек. В будущем они были намерены добиться идеальной искусственной количественной и качественной регуляции для Города и малых городов, исходя из экономических интересов Социума.
– Но я хочу помогать. Помогать людям. Для чего мы еще нужны? – Данко покраснел и отвернулся к окну. Профессор похлопал его по плечу.
Ученье, действительно, превратилось в мрак. Академия в первоначальной своей ипостаси доживает последние годы. И я, должно быть, тоже. Какая же гнусность. Кто пронюхал? Как они узнали? Отобрать несчастный факультатив? Теперь я Герман Гесин – образцовый профессор, преподающий на языке нового общества. Когда-нибудь оно подавится этим своим языком. И замолкнет на веки. А мои мальчики? «Работник социальной словесности»! Что это за специальность такая? Обученная крутить мозги и без того безмозглым дурачкам литературная обслуга, способная сочинять непроходимо тупые стишки. Хотя нет, это я, старый олух, заблуждаюсь. Непроходимо вредными будут их опусы, ибо учили их хорошо. Одно успокаивает – мне самому терять нечего и некого. Я так хотел. Так было правильно. Только мальчишек жалко. Особенно Данко. Если о нем узнают, речь пойдет о жизни и смерти. Стучат. Легок на помине.
– Войдите! – Гесин отнял голову от, скрещенных в усталом жесте, ладонях. Когда никто не видел, он мог себе позволить побыть человеком, которому есть, что терять.
– Профессор, я не вовремя? Вы опять разговариваете сам с собой? – Гесин не смог удержать смешка.
– Ну что ты, Данко, все нормально заходи! Ты мне не мешаешь. Только дверь закрой. Тут одни соглядатае теперь. Скоро книги прятать придется.
– Если придется, обязательно позовите меня. Вдруг, вас сцапает Подразделение по подбору пар, а так ценная литература хотя бы попадет в правильные руки.
– Умеешь утешить, господин писатель. Садись. У меня есть целый час до следующего занятия под присмотром остолопов в сером.
– Кстати, профессор, мы с ребятами вычислили, кто Вас сдал ограничителям.
– Да что Вы? Сам бы я, конечно, не догадался. – Данко сделал большие глаза.
– Так Вы знаете, что это Марк?
– Видишь ли. У меня есть доступ к личным делам студентов. Не смотри так. И к твоему тоже. Я в курсе, кто у мистера Марка в родственниках. Данко, я хочу, чтобы ты пообещал, что не будешь вмешиваться. Давай лучше проверим, как работает этот твой литературный гипноз. Ты закончил?
– Да. Я… Я точно не знаю, как, но это должно сработать. Ваш… Страх потери должен преобразоваться. По крайней мере, я на это надеюсь.
– Интересно. Жанр?
– Сказка, профессор.
