Мой проклятый Марс полностью

– Бэмби, я тебя не съем. К тому же, это всего на несколько недель. Вы ведь уедете, помнишь? Так что мне в любом случае придется возвращать тебя отцу.

Возвращать меня отцу.

Это звучит так, будто он попользуется мной, как вещью, которую возьмет напрокат, а затем сдаст туда, откуда брал. Глупо, да? Макстон ведь не такой. Но почему тогда я до сих пор опасаюсь, что в конечном счете он вдребезги разобьет мне сердце? Может, потому, что слишком многое стоит между нами? И еще эта Мира, о которой он ничего не говорит…

Я саму себя накручиваю, знаю. Но лишь потому, что очень боюсь обжечься.

В итоге, как ни упрашивает, не говорю Риду ни да, ни нет. Выпроваживаю его и закрываю за ним дверь, обещая, что хорошо все обдумаю, хотя очень хочется отбросить в сторону все сомнения и рискнуть уже прямо сейчас. Это всего на несколько недель, девочка. Только до конца этого безумного лета. Подумай, сколько счастья эти дни могут тебе подарить… Постоянно прокручиваю эти мысли в своей наглухо забитой глупостями голове, взвешиваю за и против. Решаюсь, затем передумываю. А через минуту решаюсь снова. В какой-то момент кажется, что я в принципе думаю слишком много. Мне восемнадцать. Разве это не тот прекрасный возраст, в котором рискуют, ошибаются, а после – рискуют снова? В котором это нормально?

– Последишь за духовкой? – оборачиваюсь к Скай. – Я отбегу минут на пять.

– Если обещаешь потом рассказать мне все в подробностях, – улыбается, отлично понимая, к кому я побегу.

Расплываюсь в улыбке и под громкое «не пропустите ужин!» вылетаю из дома.

От моего крыльца до Его каких-то несколько метров по прямой, которые я преодолеваю за считаные секунды. Взлетаю на деревянную надстройку и не без дрожи в коленях нажимаю на звонок. Шаги за дверью становятся громче пропорционально с тем, как колотится мое сердце. Бам. В глаза. Взрыв.

– Да! – выкрикиваю прежде, чем Макстон спрашивает, почему я здесь.

Прежде, чем он вообще что-либо понимает.

Вдох. Второй. И то ли он читает мои мысли, то ли я своим волнением с потрохами себя выдаю, его взгляд моментально меняется, и он делает ко мне шаг.

– Да? То есть ты переедешь ко мне?

– Я перееду к тебе, черт возьми, – шепчу на оборвавшемся вдохе.

А затем визжу, когда Рид подхватывает меня и начинает кружить.

Ужин проходит хорошо. Настолько, насколько это, конечно, возможно, потому что папа прекрасно понимает, что я не с другом по песочнице его знакомлю.

У нас с Макстоном отношения. Обозначаю это сразу.

Было немного неловко, но только в первые десять минут. Затем папины попытки обсудить со мной контрацепцию и опасность беспорядочных половых связей сошли на нет.

И слава богу, потому что я готова была сквозь землю со стыда провалиться.

Он переживал за меня, знаю. И я очень это ценила. Но еще мне хотелось, чтобы он мне доверял. Да, меня еще изредка грызли сомнения, но я верила Макстону. Верила в его искренность. Потому что так притворяться нельзя. Его поцелуи и касания, нежность и забота говорили намного красноречивее слов.

Папа задавал ему много вопросов о семье, планах на будущее и музыке. И нужно отдать Макстону должное, держался он превосходно. Ни разу не показал своих истинных чувств к своему отцу, хотя я знала, как упоминание о нем его задевало. Ни разу не выдал своей боли, когда разговор заходил о маме. И – что не менее важно – ни словом, ни намеком не обмолвился про переезд, о котором обещал молчать. Я просто не знала, как сказать об этом папе так, чтобы окончательно его не добить. «Понимаешь, мы с Макстоном встречаемся, у нас все серьезно, я поживу пока у него, ты ведь не против? О предохранении мы позаботимся…» – разве не слишком за один вечер?

– Я прошел проверку на надежность, как считаешь? – обнимает за талию, спустившись на две ступеньки так, что наши дыхания почти соединяются.

– Мм… возможно.

– Возможно? – явно такого ответа не ожидает. Улыбаюсь и, когда теснее прижимается, упираюсь ладошками ему в грудь. – Ты нарочно меня дразнишь?

– Если только совсем чуть-чуть, – вру.

Потому что мне до безумия нравится, как он реагирует.

Макстон усмехается, а затем ловит в плен мои губы. Целует требовательно, но осторожно. Не так, как днем на стоянке. А я все равно в этих губах умираю.

– Я бы забрал тебя прямо сейчас, если бы мог, – шепчет, прижимаясь своим лбом к моему, а я понимаю, что пошла бы с ним сама, без принуждения, если бы также могла.

Спустя еще один крышесносный поцелуй и два сожаления о том, что эту ночь нам придется провести врозь, захожу в дом и, прислонившись к двери спиной, закрываю ее до щелчка. Папа стоит на кухне у островка, опершись о столешницу руками, и молча смотрит на мое горящее от Его поцелуев лицо и в хлам искусанные губы.

Я знаю, что он видел нас в окно. Оно четко перед его глазами и выходит прямо на крыльцо. И это хорошо, потому что мне надоело скрываться. Надоело лгать всем вокруг, особенно папе. Надоело притворяться той, кем я не являюсь. Сбегать из дома посреди ночи и просить Скайлер меня прикрыть. Я хочу честности. И в первую очередь с собой.