Устраиваю своего парня на диване, смачиваю тряпку в воде и стараюсь аккуратно, как могу, счистить с кожи всю грязь. Затем так же осторожно обеззараживаю и наношу противовоспалительную мазь. Долго, правда, Макстон «солдатиком» не выдерживает. Уже через пять минут тянет на себя, забивая на мои старания, благодаря чему все из моих рук валится на пол, и аптечка с края дивана в том числе.
– Что ты…
– Я в порядке, Бэмби. Хватит драматизировать.
– Это называется забота, Рид. Я забочусь, чтобы в кровь не попала никакая зараза.
– Ей там не хватит места. Там всюду ты.
Закатываю глаза, но даже сказать ничего не успеваю – его губы настойчиво и быстро накрывают мои. И так становится хорошо и спокойно, что забываю, что вроде как сержусь. Или я все еще должна делать хотя бы вид?
– Я испугалась за тебя.
– А я за тебя, – шепчет, гладя меня по волосам. – Но мне жаль, что я солгал.
– Правда?
– Правда.
– Ты рисковал.
– Знаю.
– Ради меня.
– Тебя это удивляет? – Когда пауза затягивается, сжимает пальцы на затылке и притягивает ближе. – Пойми, Бэмби, ты – все для меня. Я буду оберегать тебя, защищать, рвать ради тебя глотки. Это гребаный инстинкт, который не выбить. Я чувствую свою за тебя ответственность. Ты со мной. Моя. Значит, я за тебя и отвечаю. И не потому, что приручил тебя, как зверушку, а потому, что тебя люблю.
Сердце пропускает удар, потому что я совершенно не ожидаю услышать, как его губы шепчут «люблю». Долгожданное, но кажущееся таким призрачным все это время…
– Любишь? – выдыхаю.
А он тянет сильнее так, что наши дыхания сталкиваются.
– Больше чертовой жизни.
А после целует, разбивая все, что существовало до.
Я не представляю без нее свой мир.
Самого себя без нее не представляю.
Тереза – мой свет во тьме. Мое сокровище. Моя сила. Все, чего я в этой жизни хочу.
Когда размыкает губы, углубляю поцелуй. Сильнее сжимаю пальцами затылок, крепче прижимаю к себе. Не хочу ее отпускать. Ни сейчас, ни после. Разве что меньше, чем на минуту, которой как раз хватает, чтобы донести ее до ванной и не сгореть в адском пламени, которое все собой заполоняет. Ставлю девчонку на ноги – дрожит, маленькая, стонет. Что-то мычит по поводу того, что только-только обработала мои раны, что нельзя так сразу их мочить, но сама же сдается, я не заставляю. Только целую. Везде, где могу. Губы. Щеки. Переносицу. Спускаясь к шее и ниже. Цепляя откликнувшуюся на мои ласки грудь, ожогами пробираясь под одежду.
А когда становится слишком жарко, толкаю ее в кабинку и, не глядя, одним долбящим по нервам движением врубаю душ. Прохладная вода обрушивается как раз вовремя, потому что оба дымим от возбуждения. Оттесняю Терезу к плитке и вновь тараню ее греховно сладкий рот. Дыхания одновременно сбиваются. Мы уже не просто горим, нас будто лупит палящим солнцем Катара. Пятидесятиградусным. Раскаленным. Охренительно необходимым нам обоим.
Мне не больно. Она переживает, знаю. Ее движения плавные, осторожные, будто бы она боится ненароком задеть незажившее. Но я не чувствую ничего, кроме нее. Только ее касания и вдохи. Стоны и запах. Только она имеет значение, и больше ничто.
Губами касаюсь пульсирующей венки на шее. Руками сжимаю грудь. Мну и глажу, пока она шепчет мое имя, глотая бьющие по лицу капли. Мне следует притормозить. Не так на нее давить. Дать ей выдохнуть, подумать. Но так тяжело оторваться от нее хотя бы на секунду. Хотя бы на одну…
– Ты уверена? – спрашиваю между поцелуями.
Ловлю каждый из возможных, пока она все это безумие не остановила.
– Я в порядке, – уверяет. – Не останавливайся, прошу.
Ее умоляющий голос. То, как она всхлипывает, пока мои пальцы играют с ее сосками под насквозь вымокшей тканью. И ресницы, подрагивающие под напором охлаждающей воды. Все это срабатывает как гребаный триггер. Включаю голову лишь на пару секунд, когда делаю воду теплее, вспоминая, что у нее только утром была температура. И что я дебил, раз об этом забыл. И в эти пару секунд в голову закрадывается мысль вынести ее из ванной, укутать в одеяло и покрепче обнять, но своим проникающим в душу взглядом Тереза разрушает все. Впечатывается в мои губы и, когда подхватываю ее под задницу, обвивает ногами бедра. Боль простреливает мозг, но лишь на какую-то секунду. Потому что в следующую все мысли сносит оттуда напрочь.
– Если тебе будет больно…
– Только не с тобой, – выдыхает.
Льнет ко мне ближе.
А я, будто изголодавшийся по сладкому диабетик, спускаю свои прилипшие к телу боксеры и, отодвинув последнюю преграду между нами, нежно толкаюсь в нее – готовую, податливую, влажную. Но вовсе не от воды. Тереза выдыхает, а затем, не сдерживаясь, громко стонет мне в рот. Прикрывает глаза и сильнее сцепляет ноги за спиной. Пальцами одной руки хватается за шею, другой – впивается в плечи, царапая кожу даже через ткань.
