«Братья» и «сестры» пали на колени. Они молились ожесточеннее прежнего, чтобы бог отвел меня от службы. Но не надеясь, видимо, на всевышнего, они стали давать мне практические советы: усиленно молиться и поститься, по три-четыре дня ничего не есть. Все припоминали, что именно таким образом Николаю Лунину удалось избежать службы.
Поститься я не стал. Но молился днем и ночью, отчаянно взывая к богу.
— Если не оставишь меня, и я тебя не оставлю, защищу и сохраню, — отвечал мне бог устами «пророчицы» Нюры Котелевич.
Моему отъезду было посвящено специальное собрание общины. «Братья» и «сестры» сокрушенно молились и заливались слезами. Потом, подняв глаза к потолку, долго пели:
В этом нестройном хоре громче всех раздавался мой жалобный голос:
…С самого утра на многолюдном перроне гремел оркестр. Новобранцы шутили, обнимали невест, обещали старикам не забывать дома.
Меня пришли провожать хмурые «братья». Они негромко молились, чтобы господь дал мне силы устоять перед соблазнами, которые меня ожидают, и ускорил бы час моего возвращения к «народу божьему». На нас обращали внимание, но мы невозмутимо молчали и продолжали тихо молиться.
— По вагонам! — раздалась команда.
Последние напутствия и горячие поцелуи, обрывки песен, слезы и смех — все слилось в многоголосый вокзальный шум. Я поднялся в тамбур и молча смотрел на перрон.
Поезд тронулся. Моих печальных «братьев» оттеснили сотни провожающих, которые долго махали нам руками.
Когда вокзал скрылся за поворотом, я влез на третью полку, заплакал и начал молиться.
Молодые ребята, ехавшие в нашем вагоне, решили коллективно купить баян, но я не хотел иметь с ними ничего общего. Они не обиделись на мой отказ. Потом позвали меня играть в домино, но я снова отказался.
— Не болен ли ты, товарищ? — спросили у меня.
— Не болен.
На меня махнули рукой.
В вагоне было весело, шумно.
Ребята быстро перезнакомились друг с другом, уже знали, кто где работал, показывали фотографии знакомых девушек, родных. Я почти не покидал третьей полки.
Через несколько дней поезд подходил к Сталинграду. Стоянка была долгой, поэтому нам предложили познакомиться с городом. Все высыпали на перрон. Я тоже спустился со своей полки, потому что оставаться весь день в вагоне одному не хотелось.
— Смотри-ка, Федор Мячин! — послышался чей-то голос. Я обернулся.
Ко мне бежал высокий, худощавый парень. Я сразу узнал его. Это был Виктор Манечкин — мой однокашник, товарищ по школе.
— Ты в каком вагоне?
— В третьем, а ты?
— А я в пятом. Со мной в вагоне Ваня Аношко, Валя Сытых — помнишь?
Здесь оказались многие мои товарищи по школе. Они хлопали меня по плечу, и мы вместе направились в город.
В Сталинграде я впервые увидел следы недавней войны: руины домов, сожженные и изуродованные орудия на берегу Волги, бесчисленные могилы солдат. «Наверное, где-то здесь похоронен и дядя Максим», — подумал я.
Мы стояли перед могилой Неизвестного солдата. Чьи-то заботливые руки положили здесь букеты цветов.
— Вечная слава героям, павшим в боях за освобождение нашей Родины, — тихо прочитал Виктор надпись на сером камне.
Мы молчали. Потом Ваня Аношко поднял голову:
— Мы тоже будем служить на совесть! А если начнется война, не дрогнем. Верно, ребята?
Я вспомнил, как часами молился, чтоб освободил меня бог от службы, и низко опустил голову.
Потом Виктор сказал:
— Айда, ребята, в центр города, там, говорят, такие дома построили, как на картинке!
Мы сели на трамвай и поехали.
— Видал, что наделали фашисты? — возбужденно говорил Виктор, показывая на развалины. — Между прочим, мои родственники тоже участвовали в Сталинградской битве, — с гордостью произнес он.
Мне тоже хотелось сказать, что здесь пал смертью храбрых мой дядя. Но подумал, что это грешно. Ведь не надо было дяде брать в руки оружие — так говорили в секте о его гибели. Я промолчал.
Вечером наш поезд тронулся дальше. На другой день мы прибыли в часть. Нам выдали воинскую форму, пилотки со звездочками, портянки, сапоги.
Трудно было привыкать к незнакомой армейской жизни. Но я старался все делать добросовестно. Одинаково усердно занимался строевой и огневой подготовкой, выслушивал и запоминал все то, что нам говорили на политических занятиях. Старший лейтенант Щербаков однажды отметил мое усердие, и мне было это очень приятно.
После отбоя, когда солдаты в палатке начинали засыпать, я накрывался одеялом и тихонько молился.
— Что-то не пойму я тебя, — сказал мне как то Виктор. Он был избран членом комитета комсомола нашего полка. — Вроде, солдат ты исправный, а какой-то не от мира сего. Ну, пожалуйста, улыбнись хоть для меня!
