Но вместо того чтобы разозлиться, он отплатил ей еще большим унижением. Стоя у входа в трюм, он привлек ее к себе, взял ее лицо в свои руки и поцеловал в губы долгим, влажным и медленным поцелуем.
Неудивительно, что ей было трудно думать о приличиях. Грубый простолюдин выставлял ее на посмешище, насмехался над ее хорошим воспитанием и происхождением, обращаясь с ней, как со шлюхой, готовой прибежать по первому зову. Он заставлял ее чувствовать... Боже, нет, она не будет думать об этом!
— Как вы смеете прикасаться ко мне?! — отчаянно вскричала она. — Я — де Монфор! А вы... вы...
Но он подхватил ее наружи и понес вниз, в каюту, прежде чем она смогла закончить.
— Я — ваш спаситель, — горячо прошептал он, резко опуская ее на деревянный сундук. — Я! Каким бы именем я ни назвался, благородный ли я господин или раб, ничто не в силах изменить этого факта. Я многим рискнул, придя сюда, и я готов умереть, чтобы защитить вас. Самое меньшее, что вы можете сделать, это обращаться со мной как с равным.
Он ушел, оставив ее размышлять над его словами. Равным? Он никогда не будет равным ей. Проклятье, она была де Монфор, а он...
Лунный свет проникал сквозь щели, рисуя снежно-белые полосы на ее белье. Она поднесла дрожащие пальцы к губам, еще помнившим его поцелуй. Они были мягкими и теплыми. Она легонько провела языком по губам. Боже, она все еще могла... ощущать его вкус. А какой разгром он учинил над ее телом! В уголке глаза появилась слезинка, и она торопливо смахнула ее. Плакать не о чем, сурово отчитала она себя. Дело совсем не в том, что она сама спровоцировала нападение или поощрила его каким-либо образом. Она просто забылась на мгновение, вот и все. В конце концов, она оказалась в крайне необычных обстоятельствах. Любая женщина благородного происхождения, попав в руки безжалостных пиратов, отреагировала бы подобным образом. Ей угрожала опасность, она была пьяна и, естественно, была благодарна любому союзнику, пусть даже им оказался этот надменный цыган. Она не позволит себе вспоминать те мгновения, когда ее охватило необычное тепло и его губы соприкоснулись с ее, сильно забилось сердце, когда он нежно провел пальцами по ее коже и перехватило дыхание от взгляда в упор его сапфировых глаз.
Вместо этого она призвала на помощь более утешительные воспоминания — воспоминания о своем ухоженном коттедже в Аведоне, о процветающей торговле шерстью, которую они с ее отцом построили с нуля, о тех великолепных уроках, которые преподал ей лорд Окассин, подчеркивая ее высокое рождение и положение на социальной лестнице. Она упрямо вздернула подбородок, уверенная, что сумеет справиться с чем угодно, черпая утешение в том факте, что она — уже взрослая женщина, далеко ушедшая от жестокосердных товарищей по играм, которые оскорбляли ее в детстве. Теперь она знала свое место. Лорд Окассин позаботился о том, чтобы она никогда не забывала его.
Она потянулась, чтобы погладить медальон де Монфоров, осязаемое доказательство ее происхождения. К своему ужасу, она не обнаружила его на месте.
Собственно говоря, медальон можно было назвать безделушкой. Его подарил Лине отец на Рождество, когда ей сравнялось пять зим от роду. С тех пор дешевая бронзовая поделка сносилась до блеска и рисунок почти стерся. Тем не менее он оставался символом — символом ее происхождения. Оторванная от своего отца, от милых ее сердцу рулонов шерсти, пребывая на судне с бандой негодяев, она черпала в нем уверенность, что остается представительницей славного рода де Монфор и, несмотря ни на что, сможет пережить любой удар, который нанесет ей судьба.
Без него она была просто Лине. Без него мужчины, подобные цыгану, могли смотреть на нее так, как смотрят на любую девку в таверне, так, как он смотрел на нее, прежде чем поцеловать.
Она закрыла лицо ладонями. Одним жестоким ударом какой-то жалкий пират низвел ее до роли самого обыкновенного ребенка, каковым она когда-то была. Без медальона она снова превратилась в маленькую девочку, страдающую от жестоких издевательств: Лине — незаконнорожденный ребенок, Лине — дочь шлюхи, Лине — паршивая овца семейства де Монфор.
Святой Боже, если она выберется из этой переделки живой, поклялась она, то больше никогда не заговорит с простолюдином, за исключением своих слуг. Как только найдется Гарольд, она вернется к своим мастерским и будет жить под защитой безопасных и надежных стен своего убежища и больше никогда не увидит проклятого Цыгана или кого-либо ему подобного.
Утешившись подобными мыслями, она свернулась в клубочек подле кипы полотняных подстилок, соорудила из них нечто вроде подушки и погрузилась в сон.
