Но искушение оказалось слишком сильным. В итоге я сделал себе поблажку до конца медового месяца. Целую неделю я при любой возможности трахал Даллас через одежду. А каждую ночь трахал ее через простыни, стараясь всегда кончать ей на лицо, язык и сиськи. Однажды даже чуть не трахнул ее без защиты в Лувре. Потом вылизал ее маленькую сладкую киску в храме Святой Марии Магдалины. Не где-нибудь, а в церкви, потому что моя озорная жена попросту не могла ждать, пока мы вернемся в отель. Она даже упросила меня ласкать ее пальцами на «Додо Манеж». А это означало, что я к тому же был вынужден пососать ее грудь под пальто, которое накинул на нее в такси на обратном пути в отель.
Картина была удручающе ясна. Я женился на женщине с наклонностями нимфоманки и совершенно не хотел лишать ее желаемого. Я оказался под каблуком. До такой степени, что даже не ждал от нее ответной любезности, забыл попросить, забыл научить жену ее оказывать. Я был настолько увлечен ее прелестями, что совсем позабыл: они как венерина мухоловка, жаждущая моей спермы.
Одно ясно наверняка. Когда вернемся в Штаты, мне нужно держаться как можно дальше от жены. Находясь рядом с ней, я окажусь в невыгодном положении в нашей психологической войне. Ей потребуется месяц. Два. Может, целый год. Но в глубине души я знал, что она убедит меня трахнуть ее без защиты. Грязно. Пока не будет до краев наполнена моей спермой.
Все, чего Даллас Коста хотела, – Даллас Коста получала.
А сейчас она хотела родить мне наследника.
Член Ромео мог вылечить от депрессии. Но, к сожалению, вылечить от ненависти не мог. Ее во мне по-прежнему было в избытке. Я выбросила испачканное месячными белье в мусорное ведро и потянулась за тампоном. Охватившее меня разочарование было вызвано не тем, что я рассчитывала, будто забеременею так быстро. Просто мне не хотелось никаких перерывов в моем стремлении побить своеобразный рекорд Гиннесса по количеству оргазмов.
Самолет тряс меня, как снежный шар. Я притулилась возле раковины, пережидая турбулентность. Между ног все уже болело, было растянуто до предела и готово уйти на покой спустя всего неделю эксплуатации. Каждый раз, когда соски касались ткани бюстгальтера, онемение оборачивалось болью. Как только самолет выровнялся, я вернулась в салон ровно в тот момент, когда Ромео перевернул страницу газеты. Задницу все еще покалывало каждый раз, когда я мельком видела его сильные руки. Все наше время во Франции мы провели либо в спорах, либо в оргазмах. Весьма вероятно, что я поступилась не только своей невинностью, но и невинностью моего будущего отпрыска.
Я плюхнулась на роскошный диван, ожидая, что Ромео не удостоит меня вниманием. Так он и сделал. Более того, как только мы ступили на борт, он проявлял больше интереса к электронным письмам, чем ко мне. Ладно. Плевать. Я созвонилась по FaceTime с Фрэнки, мамой и Сав, уплетая рисовые крекеры с морскими водорослями и не обращая внимания на этого жестокого властного болвана.
Когда мы вернулись домой, я поняла, что забыла попросить Хэтти или Вернона, чтобы поливали белую розу, стоящую на моей тумбочке. Ой-ей. Едва вспомнив о ней, я бросилась наверх, оставив Ромео стоять в вестибюле с двумя чемоданами в растерянности и (как всегда) недовольстве.
– Можешь не благодарить за свадебное путешествие стоимостью в полтора миллиона долларов, Печенька. – Я не удостоила его вниманием, перепрыгивая через две ступеньки за раз, а он пробормотал себе под нос: – Всегда пожалуйста.
Я, тяжело дыша, ворвалась в свою комнату. И хотя у меня лучше получалось губить растения, чем их выращивать, я терпеть не могла, когда цветы погибали. Они символизировали надежду и силу. Потому что после каждой зимы наступала весна, приносящая с собой цветение. Ухоженные цветы раскрывались в полную силу. Мне нравилось думать о людях в таком же ключе. Могла ли я тоже расцвести в нынешних обстоятельствах?
К моему изумлению, белая роза стояла в своей импровизированной вазе вся в цвету. Не опал ни один лепесток.
– Хоть кто-то из нас неприхотлив. – Я коснулась пальцем покрытого шипами стебля. – Спасибо, что выжила. Ты по-настоящему самый ценный игрок[34], Роза.
Неужели я только что дала своей домашней розе имя Роза?
– Вижу, что беседы с растениями – очередная твоя причуда, которую мне стоит добавить в бесконечный список странностей. – Ромео прислонился к дверной раме, похожий на ледяную статую.
Я смерила его сердитым взглядом. Теперь, когда новизна парижского романтического фильтра развеялась и я больше не могла сунуть его лицо себе между ног, я вдруг вспомнила, как сильно его недолюбливаю. А точнее: непомерно.
