Не принято было в советское время волновать народ информацией о болезнях наших государственных и партийных руководителей. Только в сообщениях об их кончине мы узнавали, что случилась она или после тяжелой болезни, или скоропостижно, или в результате несчастного случая. Но все-таки иногда доходили до граждан какие-то слухи. Я помню, как в ноябре 1946 года пошел такой разговор о болезни Иосифа Виссарионовича Сталина в связи с тем, что мы не увидели его на трибуне мавзолея Ленина в день парада и демонстрации трудящихся Москвы 7 ноября, посвященных двадцать девятой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Официально это было объяснено отъездом вождя на отдых в очередной отпуск. Слухи о болезни не потревожили общественность. В конце концов, все люди болеют. Как-то уже установилось в нашей жизни, что мы не думали, что с товарищем Сталиным может что-то случиться. После торжеств по случаю его 70-летия в декабре 1949 года мы все желали ему долго трудиться на благо советского народа. Неожиданно в конце февраля 1953 года в газете «Правда» было опубликовано сообщение о его тяжелой болезни. А после этого ежедневно стали публиковать заключения государственной комиссии, состоящей из имен известных и неизвестных народу светил советской медицинской науки. Скупые слова о болезни, о процессах нарушения функциональной деятельности нервной и сосудисто-сердечной системы породили у людей безысходную тревогу и самые печальные ожидания. Рано утром 5 марта дома меня разбудила плачущая мама и сообщила то, что должно было неминуемо случиться. Не буду теперь говорить за всех, но о себе скажу, что я вскочил с постели, как по боевой тревоге. Кое-как позавтракав, я без своего студенческого портфеля поторопился на станцию и не более чем через час, как по призыву, явился на исторический факультет на улицу Герцена, 5, в партийное бюро. На лестнице, ведущей на второй этаж, где размещался наш деканат, актовый зал и кабинеты основных кафедр, на месте перед большим задрапированным в черное полотно старинным зеркалом-трюмо наше руководство уже успело поставить тумбу с бюстом вождя, справа и слева от которого стояли молчаливые и скорбные фигуры почетного караула с траурными повязками на рукавах. Как положено, на советских партийных похоронах один из членов партийного бюро, назначенный разводящим, через короткие промежутки времени менял состав траурного поста. По лестнице наверх уже выстроилась очередь в этот почетный траурный караул. Я тоже занял в ней место. Таковой была первая наша факультетская общественная акция выражения сопричастности к великому народному горю и к памяти великого вождя. По прошествии немногих лет, после ХХ съезда КПСС, впервые с тех же кремлевских трибун, с которых мы лицезрели свое политическое партийное советское руководство во главе с великим Сталиным, впервые его имя прозвучало в сочетании со словами «культ личности». Услышав их, а затем узнав и вспомнив совсем в ином свете многие факты из биографии этого смертного человека, мы словно проснулись от тяжелого сна и в воспоминаниях о первом дне всеобщего траура «увидели себя заклонированными истуканами», стоящими у бюста поверженного вождя. Многое нам пришлось пережить после смерти Сталина, переосмысливая свое прошлое, пытаясь найти свою личную оценку эпохи Сталина в истории нашего народа и государства и оценить самих себя, простых советских людей, творцов этой великой и трагической истории, в которой сам вождь видел нас «маленькими винтиками» великой машины революционного времени.
Мы помним, как, когда и с каким смыслом он произнес эти слова. Они нас тогда не унизили потому, что он имел в виду великую надежность этих «винтиков», их прочность, безотказность, самоотверженность и ответственность за великое дело, в котором вместе с ним исторической судьбой нам было назначено участвовать и за него отвечать. И какими бы истуканами мы ни казались сами себе в эпизодах прошедшей жизни, какое бы злорадство они ни вызывали у современных критиков и ниспровергателей идеалов нашей жизни, мы сохранили о ней свою правду до конца дней и передадим ее нашим детям, внукам и правнукам. Надеюсь, они по-своему поймут и оценят ее и зерна отделят от плевел.
В дни похорон Сталина люди, считая себя причастными к жизни и делам этого человека, пытались иногда и в наивных формах выразить и свое горе, и свою готовность что-то сделать, поддержать друг друга словами солидарности, в своем труде и поступках сохранить о нем память. Были, конечно, и иные люди, и иные переживания, и иные оценки. Но не о них сейчас идет речь. Таких, как я, как моя семья, мои братья и сестры, мои друзья однополчане, мои сокурсники в Московском университете, таких, как мы, было больше.
