Закончу этот рассказ описанием благополучного финала, особенно для нас, двоих «организаторов» предосудительного коллективного действа. Наше персональное дело было, как положено по уставу, рассмотрено на заседании партийного комитета МГУ и, будучи утвержденным в оценке и мере взысканий, вынесенных нам на партийном собрании исторического факультета, поступило почти через год, даже с лишним, для окончательного рассмотрения и решения в Краснопресненский РК КПСС. На этот рубеж мы вышли опять вдвоем – я и Стали́н Дмитренко, поскольку объявленное нам взыскание в университете должно было быть утвержденным в этой партийной инстанции. Пришлось нам с другом еще раз пережить волнение за свою студенческую судьбу. Но в этот раз нам повезло с участливым отношением к нам со стороны второго секретаря райкома, Павла Дмитриевича Соколова, отца Вали, нашей сокурсницы и коллеги по группе. Павел Дмитриевич нас очень близко знал. Мы с Валей были друзьями, много раз бывали у нее дома и непосредственно общались с ее отцом. И вот мы нежданнонегаданно предстали перед его очами. Он не скрыл своего удивления, подумав прежде, что объявленное дело относится не к нам. В тот день заседание бюро вел именно он. Наконец, сообразив, что справка, зачитанная по нашему делу, относится именно к нам, он как-то не по-секретарски, а скорее по-отечески спросил у меня: «Костя, как это все случилось?» Я что-то начал ему говорить. Выслушав, он сразу обратился к членам бюро. Сказал, что лично знает нас обоих, что всегда считал нас хорошими парнями, что, будучи отцом нашей сокурсницы, он знает, что на историческом факультете МГУ мы оба всегда положительно характеризовались и пользовались авторитетом среди сокурсников. Далее он сказал, что верит нашим искренним переживаниям, что с момента случившегося происшествия прошло уже больше года и для нас, хороших парней, оно послужило действенным уроком. Сказав это, он предложил закончить обсуждение этого персонального дела с пожеланием нам впредь не допускать подобных срывов в поведении. Все члены бюро единогласно согласились с Павлом Дмитриевичем. Когда мы, переживая благополучный исход стромынской истории, выходили из дверей Краснопресненского РК КПСС, Стали́н вдруг проговорил: «Ведь влепил бы нам Павел Дмитриевич „выговорешник”, да еще „со строгачем”, если бы попали мы к нему на бюро райкома сразу в те исторические дни „подготовки к встрече XIX съезда КПСС”». А я согласился с ним и подумал: «И как знать, как бы тогда все пошло дальше, если бы секретарь партийного бюро исторического факультета Иван Антонович Федосов не счел неуместным рассматривать наше персональное дело на фоне начавшейся политической кампании „О задачах коммунистов партийной организации Исторического факультета в свете решений XIX съезда КПСС”».
XIX съезд КПСС прошел в обстановке высокой политической активности советского народа, еще не израсходовавшего в себе осознание великого и гордого чувства победителя в великой войне против фашистской Германии, отстоявшего не только свою независимость и свободу, но и спасшего все человечество от нависшей над ним опасности мировой фашистской чумы, всемирной фашистской диктатуры в образе так называемого «нового порядка». Советский народ был горд за то, что выстоял в жестокой битве, в смертельной схватке с озверелым фашизмом, был горд за Коммунистическую партию, которая сумела организовать все силы народа на фронте и в тылу и оставалась с ним денно и нощно на передовой линии борьбы. Советский народ жил великим чувством доверия к своему правительству, организовавшему слаженную работу во всех республиках Союза и во всех звеньях, руководство промышленностью и сельским хозяйством в тяжелых условиях войны, обеспечивших боеспособность советской армии и сохранивших жизнедеятельность трудовых коллективов и жизнь миллионов советских людей.
