Однако поубавившаяся после отъезда польских студентов острота споров на нашем факультете о различии «моделей социализма в международном коммунистическом движении» в связи с осуждением культа личности получила дальнейшее продолжение в организованных дискуссиях на кафедрах истории КПСС, истории советского общества, истории южных и западных славян и новой и новейшей истории стран Европы и Америки. На первых двух главными вопросами были «кто виноват?» и «что делать?» и как найти объяснение тому, что культ личности не мог оказаться результатом реально победившей идеи диктатуры пролетариата. А на других двух кафедрах ученые исходили из того факта, что в социалистических странах Восточной Европы могли бы быть найдены иные пути к социализму, а не просто копирование нашего советского опыта. Для размышлений на этот счет в связи с возможностью построения своих национальных «моделей социализма» у них было достаточно аргументов. Подобно этому шел спор и на кафедре новой и новейшей истории зарубежных капиталистических стран с несколько измененной постановкой вопроса: «Должны ли компартии этих стран в руководстве рабочим революционно-демократическим движением не следовать нашим образцам революционных переворотов, а находить пути мирных демократических социальных преобразований современного капитализма?»
По общему признанию, эти дискуссии были полезны как форма научных методологических дискуссий. Однако и здесь нельзя было не заметить элементов недоброго ревизионизма в отношении к опыту нашей собственной истории.
Но значительно острее общественное мнение взволновал тогда вопрос о событиях в Венгрии. И спор начался не столько о причинах событий, сколько о вводе туда наших войск, о том, правильна ли была применена эта мера в отношении к равноправному члену военно-политического блока стран Варшавского Договора. Но, как мне вспоминается, возникшие по горячим следам событий споры и разногласия не получили такой остроты, как это было совсем недавно в связи с польскими проблемами. Во-первых, этой остроты не возникло потому, что и нашим советским людям, и мировому общественному мнению нашим правительством было прямо и определенно объяснено, что крайняя мера, применяемая в венгерских событиях, была вынужденным решительным действием в связи с опасностью гражданской войны и политического переворота в союзном и дружественном нам социалистическом государстве и такая мера была предусмотрена и в нашем двустороннем договоре, и в совместных обязательствах по Варшавскому Договору. Во-вторых, в венгерских событиях, по сути дела в начавшейся гражданской войне, обнаружили себя силы из недавнего прошлого Венгрии, выступившей в годы Второй мировой войны на стороне гитлеровской Германии и участвовавшей в военных действиях против СССР. И в связи с этим согласно достигнутым между правительствами антигитлеровской коалиции соглашениям мы имели право на такую меру в случаях, когда могла возникнуть опасность гражданской войны. События в Венгрии оказались таким случаем, и действия нашего правительства имели под собой необходимые дипломатические основания. В первую очередь, эти меры были поняты и поддержаны нашим народом. Не дали они повода для каких-либо категорических заявлений со стороны бывших союзных государств, в том числе и со стороны НАТО. Решительные действия Советской Армии, блокировавшей мятежные силы, главным образом в Будапеште, а затем конкретные меры помощи правительству Яноша Кадора по преодолению политического и экономического кризиса в стране были встречены в нашем обществе с одобрением. И это еще больше укрепило тогда наше морально-политическое единство. Не менее интересным фактом тех тревожных недель оказалось то, что в отличие от польских студентов студенческая молодежь венгерского землячества в Московском университете и на нашем историческом факультете встретила их спокойно и с пониманием всех неизбежных и необходимых мер. Нам, конечно, была понятна их тревога и за свою страну, и за людей, в первую очередь родственников. Всем, кто посчитал необходимым уехать в те дни домой, была оказана помощь. Я вспоминаю, как руководители венгерского землячества, знакомые мне венгерские аспиранты Шандор Балог, Иштван Овари и Илона Баберак уехали домой не только из-за тревоги о своих родственниках, но и с намерением принять участие в событиях вместе со своими товарищами по Венгерской единой социалистической рабочей партии. Но очень скоро, к началу весеннего семестра, все венгерские студенты, в том числе и мои друзья аспиранты, возвратились на наш факультет для продолжения учебы. Этим знаменательным, на мой взгляд, итогом закончился очень беспокойный 1956 год – первый год начавшегося у нас пути преодоления последствий культа личности.
