Обсуждение студентами этих проблем на нашем историческом факультете проходило с особым, профессиональным пристрастием их как будущих учителей школ, работников культурно-просветительских учреждений, будущих преподавателей вузов. Поколение студентов-историков, которое я представляю, больше, чем собственное будущее, волновала правда о недавнем прошлом, об историческом опыте поколений революционных созидателей социализма, значение которого могло быть подвергнуто сомнению в ходе этих самостоятельно возникающих в студенческой среде дискуссий. Поэтому наше партийное бюро приняло решение призвать к активному участию в них весь преподавательский состав, всех коммунистов и беспартийных профессоров всех кафедр. Оно потребовало от них не уходить от остро поставленных вопросов, касающихся не только оценки нашего исторического прошлого, но и современной политики КПСС и Советского правительства. Партийное бюро рекомендовало руководству кафедр использовать для этого и основные формы учебной работы – лекции, семинары и специальные курсы, придав им по-необходимости дискуссионный характер, добиваться того, чтобы студенты обсуждали поставленные вопросы не в азарте политической полемики и под воздействием эмоций, а на основе научных знаний. Это наше решение и рекомендации были признаны очень своевременными, особенно когда совсем не случайно на историческом факультете в дискуссиях первых «послесъездовских» месяцев 1956 года была поднята проблема различия «моделей» социал-демократических общественных движений, реализовавшихся в опыте государств народной демократии, возникших в освобожденных Советской Армией от фашисткой оккупации странах Восточной Европы. И как бы сам по себе в дальнейших дискуссионных размышлениях возник вопрос об исторической роли в революционных движениях и в борьбе за демократию и социализм непролетарских классов и слоев. Вслед за этим был поднят вопрос: а была ли неизбежной в этих новых демократических государствах, вставших на путь социалистического развития, диктатура пролетариата и не был ли насильно навязан народам наш советский опыт строительства социализма в государственной политической форме диктатуры пролетариата? Так, в обстановке разоблачения, развенчания культа личности И. В. Сталина встала проблема различий «моделей социализма», которая формулировалась участниками дискуссий как вопрос о нарушении суверенных прав народов восточноевропейских «народно-демократических» республик со стороны Советского Союза. В среде иностранных студентов на нашем факультете в это время стала звучать критика современной политики Советского правительства и КПСС. Она оказалась следствием общественно-политического резонанса на решения XX съезда КПСС, а затем непосредственным отзвуком на события в Польше и Венгрии летом и осенью 1956 года. С особенно недружелюбной откровенностью она зазвучала сначала из уст студентов-поляков. Разгоряченные и увлеченные оппозиционными настроениями, и в том числе антисоветскими лозунгами у себя на родине, они привезли после летних каникул и внесли в нашу факультетскую жизнь изрядное количество недоброго к нам настроения польского общества. Этому настроению соответствовали публикуемые в органе ЦК Польской объединенной рабочей партии «Новы дроги» резко критические статьи и материалы, комментирующие наши события. Но особенно недружелюбно отличался тогда в Польше самиздатовский молодежный журнал «Попросту». Через польских студентов эти издания распространялись среди наших студентов на факультетах и в общежитиях университета. В агрессивно-настойчивой форме они навязывали нашим студентам свои оппозиционные и даже антисоветские настроения, рассчитывая на молодежную солидарность. И действительно, многие из наших студентов с нашим традиционным, воспитанным советским образом жизни чувством солидарности проявляли и интерес, и соучастие к переживаниям польских коллег и даже готовы были признать в какой-то степени вину за последствия культа личности в жизни их страны. Но в отличие от польских коллег наши студенты оставались тогда твердо уверенными, что и разоблачение культа личности И. В. Сталина, и суровая оценка его последствий, и сознание общей ответственности – все это поможет нашему советскому обществу, нашему народу пережить этот порок. Наша молодежь не утратила тогда и своего доверия к Коммунистической партии и комсомолу. Исходя из этого, партийное бюро нашего факультета рекомендовало тогда всем членам партийной и комсомольской организации, студентам и аспирантам, профессорам и преподавателям участвовать во всех студенческих инициативах, не уходить от злободневных вопросов и в спорах находить ответы. Нам тогда удалось добиться того, что все они проходили в основном в традиционных формах идейно-теоретического и политического воспитания молодежи, и главное, что было еще важнее, в рамках учебного процесса, на кафедрах, в учебных группах, на открытых собраниях студенческих потоков. В открытых и резких спорах со своими зарубежными коллегами мы не теряли тогда чувства солидарности с ними и не боялись сочувствовать им. Но откуда нам было знать тогда, что когда-нибудь на наше благородное чувство интернационализма бывшие друзья и союзники отплатят циничной неблагодарностью. Мы не хотели в лице наших польских коллег терять дружбу с польской молодежью. Наши студенты, профессора и преподаватели терпеливо и участливо выслушивали их критику нашего образа жизни и не лишали их права иметь о нас собственное мнение. Но, когда критика перерастала в открытое недоброжелательство, если не сказать во враждебность, мы в резкой форме предупреждали их об ответственности за неуважительное отношение к нашему государству и народу, особенно когда их выступления можно было расценить как вмешательство в наши внутренние дела. Наконец, такое предупреждение было официально сделано польским студентам от имени деканата и партийного бюро на встрече с польскими студентами-историками. Такие предупреждения делались и на других факультетах. По этой причине значительная часть польских студентов из Московского университета тогда покинула нашу страну.
