Понятно, что в сравнении с миллионами других людей я получила более чем справедливую долю жизненных благ, но оттого, что у ближнего проказа, нам не легче мириться со своей злокачественной опухолью.
Меня вернул к действительности пронзительный и сердитый материнский голос:
– Сибилла, лентяйка бессовестная, сидишь тут и замышляешь неизвестно что, пока твоя бедная старушка-мать надрывается у корыта. От безделья маешься, а потом будешь сетовать на эту кошмарную жизнь, в которой нет времени ни на что, кроме работы.
Я просто диву давалась, как она суетится и возится с одеждой. По мне, ничего бы не изменилось, если бы все наше барахло провалилось сквозь землю, как и соседское шмотье, и наряды всего населения мира, да и сам этот мир, если на то пошло.
– Сибилла, прачка из тебя никудышная, только грязь размазываешь. Бросила штаны Стэнли в кипяток – они вылиняли, а лучший белый носовой платок твоего отца должен был попасть в первую партию, но оказался вот здесь.
Бедная мама делалась все более раздражительной от этой жары и тяжкого труда, а я по рассеянности совершала оплошность за оплошностью и, что совсем уж непростительно, разбила старую чашку, нечаянно смахнув ее со стола.
Досталось мне по первое число. За умышленное злодейство я и то не получила бы такой выволочки. Мне было поделом: я проявила неосторожность, чашек у нас не хватало, а докупить мы не могли; но меня изводила скрежещущая, серая узость этой жизни, в которой за случайно разбитую чашку полагается долгая ругань.
Ах, мама, мама! Оглядываясь на свой девятнадцатилетний жизненный путь, я могла увидеть то время, когда она еще была нежной и утонченной, но если из года в год только драить полы, отчищать кастрюли, стирать, латать, нищенствовать, терпеть наплевательство мужа и таскать грузы, слишком тяжелые для хрупких плеч, то глянец меркнет. Будь мы дружнее, эти занятия стали бы оазисами в пустыне нашего существования. Ну почему я не увлекалась выкройками и рецептами, куплей-продажей и христианством? Знала бы ты мои сокровенные желания: ощущать под ногами океанские волны, слышать звуки огромного органа под тускло освещенными сводами, внимать рыданиям и всхлипам скрипки в роскошном переполненном зале и уноситься вперед с людским потоком.
Для горячего юного сердца, страстно бьющегося в крепкой груди, самое сладостное – это движение.
Однако эта часть моей натуры оставалась за пределами материнского понимания. Но в то же время существовала часть материнской натуры (ее мужественная жизнерадостность, упование на Бога, героическая борьба за сохранение дома), которая взмывала далеко за пределы моего понимания, выставляя меня трусливой, слабой душонкой, барахтающейся в пыли.
Неужели этот жаркий, тоскливый день никогда не завершится? Что хорошего принесет его окончание? За ним по пятам последует другой, еще один, и еще, и еще.
Если бы души людей были музыкой, то для одних потребовался бы большой орга́н, для других – рокот оркестра, а для третьих подошла бы утонченно-изысканная грусть одной скрипки. Кое-кого можно уподобить обычному фортепиано, разбитому, ненастроенному; иных – слабому писку грошового свистка; а рассказать историю моей жизни можно при помощи пары гвоздей в ржавой жестянке.
Почему я пишу? Для чего вообще люди пишут? Чтобы быть услышанным? Ну хорошо, а что потом?
Я всегда рассказывала о том, что меня окружает, излагала незатейливые мысли, описывала навязшую в зубах круговерть дел – однообразное, бесцельное, ненужное существование. Но терпение, о сердце! Безусловно, цель можно найти! На данный момент из всех наших домочадцев я более других подхожу для того, чтобы слоняться вблизи простецких питейных заведений, пока не захмелеет мой отец, а затем вести его домой. У мамы от такого занятия может случиться разрыв сердца, для моих братьев это просто опасно, а Герти… мыслимо ли вообразить ее за таким занятием! Но с меня – как с гуся вода, и если от этого я превращаюсь в еще более ожесточенную безбожницу – ну что ж поделаешь?
Нижеследующее письмо я получила от Герти.
