– Ребенок! Ей стукнуло восемнадцать. Она на год с лишним старше, чем была я, когда вы впервые затронули тему брака, да к тому же очень хороша собой и в двадцать раз добрее и милее меня, даже когда я проявляю себя наилучшим образом.
– Да, я знаю твой нежный возраст, но в тебе нет ничего детского. Что же касается красоты, то это пустое. Если бы мужчина довольствовался одной красотой, он мог бы, набив карманы, завести себе целый гарем и пользоваться им в любой день. А мне нужна подлинность.
процитировала я Оуэна Мередита[68].
– Верно, – сказал он, – именно поэтому мне нужна ты. Подумай немного, не говори «нет». Ты ведь не будешь на меня досадовать, правда, Сиб?
– Досадовать, Гэл?! Вряд ли я настолько бесчеловечна, чтобы кусать локти оттого, что меня любят.
Ах, почему я не любила его так, как умею любить! Почему он напускал на себя такое несносное смирение? Я проявила слабость… увы… презренную слабость! Мне хотелось, чтобы рядом был мужчина властный и сильный, способный провести меня сквозь житейские невзгоды, не перемолотый жерновами судьбы, – тот, кто страдал, кто понимал. Нет, я никогда не смогла бы выйти за Гарольда Бичема.
– Ну, Сиб, дружочек, что ты можешь сказать?
– Что тут сказать! – каждое слово вырывалось у меня с горечью. – Я скажу так: оставьте меня, ступайте и женитесь на той, на которой должны жениться. На той, которая нравится всем мужчинам. На хорошей, добропорядочной женщине, которая будет делать то, что должна, причем в нужное время. А меня оставьте.
Его взволнованное лицо исказила боль.
– Не говори так, Сиб; некогда я был мерзким грубияном, но теперь с меня сбили спесь.
– Грубиянка – это про меня, – ответила я. – Наговорила каких-то мерзостей, совсем не по-женски; жаль, что не придержала язык. Я недостойна стать вашей женой, Гэл, равно как и женой любого другого мужчины. Поверьте, Гэл, я никогда вас не обманывала! В мире есть десятки добродетельных, благородных женщин, которые с готовностью свяжут с вами свою судьбу. Обвенчайтесь с одной из них.
– Нет, Сиб, мне нужна ты. Ты самая лучшая и самая искренняя девушка на свете.
– Так-так! Кто-то усердно натирает камень лести, – игриво сказала я.
В нем боролись досада и веселость; он ответил:
– Ты самая странная девушка на свете. То щелкаешь парня по носу, то смешишь, то изображаешь его мать – серьезную и суровую.
– Да, я странная. Будь у вас хоть капля здравого смысла, вы бы держались от меня подальше. Вы еще не знаете, насколько я странная. Я склонна творить такое, чего мужчина никогда не простит женщине. Услышав подробности, вы отпрянете от меня, как от змеи.
– Ты о чем?
– Я склонна писать рассказы, и литераторы прочат мне писательскую карьеру.
Он рассмеялся своим негромким, выразительным смехом.
– Это мне только на руку. Я скорее буду вкалывать круглые сутки, чем напишу самое короткое письмецо; если ты изредка будешь мне помогать, то сочиняй сколько душе угодно. Я тебе отведу рабочий кабинет и закажу целый грузовик письменных принадлежностей. Это единственный ужас, который ты хотела мне поведать?
Я кивнула.
– Значит, теперь я уж точно тебя заполучу, – мягко сказал он, обнимая меня с таким бережным почтением, что я вскрикнула, как от боли:
– Нет, Гэл, не надо, не надо! – и высвободилась.
Мне было совестно; я знала, что этого недостойна.
Гарольд побагровел.
– Неужели я настолько тебе ненавистен, что ты не выносишь моего прикосновения? – спросил он с тоской, смешанной с гневом.
– Нет-нет, не в этом дело. Я действительно очень хорошо к вам отношусь, вы должны это понимать.
Отчасти я обращалась к себе.
– «Понимать!» Если я тебе небезразличен, то это единственное, что я должен понимать. Я люблю тебя, и у меня полно денег. Нас ничто не разлучит. Теперь, когда мне понятно, что я тебе небезразличен, я заполучу тебя во что бы то ни стало, сам дьявол мне не помеха.
– Между вами назревает нешуточное соперничество, – лукаво сказала я, посмеиваясь над ним. – Тебе он, может, и не помеха, но меня держит мертвой хваткой и наверняка будет оспаривать твое право.
Чувство юмора Гарольда никак не вязалось с его физической мощью: до него так и не дошло, к чему это было сказано.
Он стиснул мне руки в страстной мольбе, как два года назад – в гневе ревности. И привлек меня к себе. Его умоляющие глаза потемнели, голос сделался хриплым.
– Сиб, милая крошка Сиб, бедняжка, я никогда тебя не обижу. У тебя будет все, что пожелаешь. Сейчас ты говоришь «нет», но не отдаешь себе отчета, что за этим стоит.
