Ближе к концу февраля бабушка надумала устроить большие гулянья со стрельбой и выездом на природу. Тетя Элен, бабушка, Фрэнк Хоуден, я и несколько других господ – мужчин и женщин – планировали провести дней десять, а то и две недели в палатках среди далеких голубых холмов, которые таили в себе множество чудес в виде лирохвостов, мускуса, папоротников и дивных – само совершенство – пейзажей. После этого мы с тетушкой собирались на три месяца в Сидней, где под опекой Эверарда Грея в роли сопровождающего нам предстояло увидеть все – от Мэнли до Парраматты[50], от циклорамы[51] до зоопарка, от театров до храмов, от ресторанов до тюрем, от торгового дома Энтони Хордерна до рынка Пэдди[52]. А дальше – как знать? Эверард обещал вынести мои таланты на суд авторитетных специалистов. Быть может, мне удастся реализовать одно из своих желаний – посвятить себя музыке? Заветная мечта! Быть может, я смогу чем-нибудь помочь Гарольду вне зависимости от заключения брака?
Да, теперь жизнь сделалась приятной. Среди маленьких повседневных радостей я забыла все свои буйные, недостижимые амбиции. Мысли о писательской стезе и вовсе меня не посещали. Изредка мне снилась какая-нибудь история, которая, доверь я ее бумаге, несла бы на себе печать довольства и любви – по сути, благоухала бы моей теперешней жизнью. До чего же славно было обитать в комфорте, в окружении приличных людей, которые знают правила этикета и оказывают тебе всяческие знаки внимания, ничуть не опасаясь, что их обвинят в «слащавости».
Я съела еще по одному плоду инжира и абрикоса, пару ягод шелковицы – и тут мои размышления прервал доносивший с дороги стук копыт. Я забралась на забор, чтобы посмотреть, кто это несется с такой бешеной скоростью. Всадник, поравнявшись со мной, натянул поводья, и я узнала в нем человека из Догтрэпа. Он примчался без куртки, в одной сорочке; лошадь была вся в пене, ее алые ноздри раздувались, бока вздымались и опадали.
– Эй, мисс, живо зовите мужчин, очень прошу, – зачастил он. – На вайамбитской ферме пожар бушует, а мужиков у нас – раз-два и обчелся. Я сейчас в Бимбалонг – тамошних еще позову.
– Держитесь, – ответила я. – У нас никого из работников нет на месте, только Джо Слокомб, и я слышала, как он собирался поехать вниз по реке – посмотреть, откуда дым валит. Сейчас уж, наверное, там, на месте. Мистер Хоуден и остальные уехали на весь день. Возвращайтесь на ферму, а я растормошу соседей в Бимбалонге.
– Правильно, мисс. Вот тут пара писем. Мой старый коняга в Догтрэпе разбил подкову и охромел, а пока я седлал другого, миссис Батлер сунула их мне в карман.
Перебросив письма через забор, он вскочил на коня и галопом помчался обратно. Конверты упали на землю адресом вверх: одно мне, другое бабушке, оба надписаны маминым почерком. Там я их и оставила. Все адресованные мне мамины письма сводились к надеждам на то, что к бабушке я отношусь лучше, чем к ней, – такие сантименты меня не интересовали.
– Куда это ты собралась? – насторожилась бабушка, когда я вбежала в дом.
Я объяснила.
– Какую лошадь возьмешь?
– Старика Головастика. Других разобрали.
– Будь осторожна, не гони его в гору возле Блошиного ручья, а то, не ровен час, споткнется и тебя угробит. Он разъелся, да и одряхлел.
– Хорошо, – бросила я, схватила уздечку и побежала в сад, где на всякий случай был привязан старый Головастик. Уложив ему на спину женское седло, я нахлобучила шляпу, вскочила на коня, даже не переодевшись, и галопом помчалась за семь миль, в сторону Бимбалонга. Поднимаясь вверх по Блошиному ручью, я немного замедлила ход, но даже с этой задержкой уложилась в полчаса и направила людей в сторону пожара. Хозяева напоили меня чаем, и я неспешно отбыла в обратный путь.
