Это письмо отбило у меня все остатки аппетита к лежащим передо мной лакомствам. К Максуоту! Определить… меня… к Максуоту! Это не укладывалось в голове! Не иначе как мне померещилось! К Максуоту!
Я, конечно, никогда у него не бывала, но сведущие люди наглядно описывали полное невежество миссис Максуот. Да что там говорить, этот дом все обходили стороной из-за его убожества и грязи!
У меня в душе зазвенела сталь маминого письма. Почему она не выразила ни капли сожаления по поводу навязанной мне будущности? В письме даже сквозили нотки удовлетворения оттого, что она нашла способ покончить с моим беззаботным житьем в Каддагате. Мне кажется, ей всегда было нестерпимо знать, что в моей жизни замаячило нечто приятное. Я с горечью объясняла это проклятием своей неприглядности, – заводя разговор о Герти, мама всегда говорила: «Я отпустила Герти немного развеяться. Нам это, вообще говоря, не по карману, но у бедняжки не так уж много радостей для ее лет». Ростом я была ниже Герти и всего на одиннадцать месяцев старше, но для меня это звучало так: «А тебе лишь бы резвиться».
Удел некрасивых девушек жалок, и они должны обладать непостижимым запасом оптимизма, чтобы надеяться на какие-либо радости жизни.
С маминой стороны это было жестоко, подло, ужасно – отправить меня к Максуоту. Я бы сама туда не поехала – даже за пятьдесят фунтов в день! Нипочем бы не поехала! Нипочем! Ни за какую мзду.
Я металась по комнате как в лихорадке, пока не появилась бабушка; протянув ей оба письма, я затаила дыхание и стала ждать ее вердикта.
– Ну, дитя мое, что скажешь?
– Как «что»? Я не поеду! Просто не смогу! Не поеду! Ой, бабушка, не отправляй меня туда, уж лучше мне умереть.
