С моими родными он распрощался вскоре после полудня, так как с утра пораньше намеревался отбыть из Полтинных, а перед отъездом еще должен был завершить пару дел.
Я вышла его проводить; он спешился и вел свою лошадь под уздцы. Мы расстались под старой ивой.
– До свидания, Гарольд. Я отвечаю за каждое свое слово.
Я подняла к нему лицо; он наклонился меня поцеловать: единственный поцелуй был легким, нежным, робким. Не говоря ни слова, он посмотрел на меня долгим неотрывным взглядом, а потом вскочил в седло, приподнял шляпу и поскакал вперед.
Я провожала его глазами: в ослепительном свете летнего солнца он удалялся по белой пыльной дороге, похожей на длинную змею, которая вместе с конником вскоре исчезла среди эвкалиптов и кустов орешника, размечавших линию горизонта.
Стоя на обочине, я вглядывалась в далекие, подернутые мечтательно-голубой вечерней дымкой холмы до тех пор, пока по моим щекам не поползли слезы.
Я никогда не была плаксой. Что со мной происходило? Внятного ответа я дать не могла. Дело не в отъезде Гарольда, хотя я знала, что буду по нему скучать. Быть может, это из-за разочарования в любви? Я убеждала себя, что никого не полюблю так же сильно и не смогу его бросить, тем более что сейчас я ему нужна. Но все же, все же, все же: я не хотела выходить замуж и предпочла бы, чтобы Гарольд попросил меня о чем угодно другом, потому что… потому что… сама не знаю почему… Я вскоре устыдилась своего эгоистического малодушия, нежелания принести столь малую жертву – поступиться своими склонностями ради того, чтобы помочь ближнему справиться с житейскими невзгодами.
– Прежде я не сомневался, что Гарри окажется на высоте положения, но, как видно, в последнее время ему было не до того, чтобы отвлекаться на девчонку в коротких юбках и с косичкой, – заметил в тот вечер дядя Джей-Джей.
– Что ж, Сибилла, бедный Гарри уехал: безусловно, всем нам, включая даже тебя, будет сильно его не хватать. Мне всегда казалось, что он к тебе неравнодушен. Вероятно, с нами он не переговорил по причине своего финансового краха, но столь же вероятно и то, что я ошибалась, – сказала тетя Элен, когда зашла пожелать мне спокойной ночи.
Я промолчала.
Мы очень, очень остро переживали отсутствие Бичемов. Грустно было думать, что Полтинные Дюны – милые, гостеприимные Полтинные Дюны – наглухо закрыты и никто, кроме одинокого смотрителя, не сможет туда проникнуть, покуда не разрешится вопрос с банкротством Бичемов, что в обширном старом цветнике не ухожены клумбы и пожухли газоны, что в плодовом саду валяются горы фруктов, что псарни, конюшни, птичники и скотные дворы пусты и заброшены. Но больше всего мы скучали по спокойному, загорелому, по-джентльменски благородному молодому великану с приятными чертами лица и подтянутой фигурой, которого всегда с радостью встречали в Каддагате.
Хорошо еще, что мы с головой ушли в рождественские хлопоты, а потому нам некогда было предаваться подобным размышлениям; кроме того, дядя Джей-Джей готовился к поездке и суетился так, что все вокруг бурлило.
В первый день Рождества мы веселились напропалую, пировали, принимали гостей. Целыми компаниями приезжали банковские клерки и молодые конторские служащие из Гул-Гула, беспутные девицы и гувернантки из соседних владений, и мы прекрасно проводили время.
В этот день, День подарков, дядя Джей-Джей отправлялся в Новую Зеландию, рассчитывая совместить приятное с полезным и в результате заключения выгодной сделки привезти с собой несколько жеребцов. В тот год День подарков пришелся на субботу, и последние наши гости разъехались только воскресным утром. Впервые за много недель у нас воцарилась тишина, и после обеда я решила покачаться в гамаке и предаться размышлениям на общие темы. Прихватив с собой изрядный запас инжира, абрикосов и ягод шелковицы, я удобно расположилась в прохладной густой тени курраджонга и кедров.
Начать с того, что Гарольд Бичем сгинул, и я по нему скучала. Меня не беспокоила наша помолвка, ведь четыре года – это долгий, долгий срок. До его истечения Гарольд мог увлечься другой и освободить меня от всяких обязательств; или он мог умереть, или я могла умереть, или мы оба могли умереть, одуреть, упорхнуть и спокойно вздохнуть; а все же не только это занимало мои мысли – мне было над чем подумать с радостным предвкушением.
