Подъезжала к Каддагату я уже под вечер. Зная, что мужчины вернутся нескоро, я поскакала через пастбище, чтобы загнать во двор коров. Потом заперла телят, расседлала коня и отвела его обратно в сад, а после вышла на склон пригорка, чтобы полюбоваться открывающимся видом. День выдался ужасно жарким и ветреным, но с закатом ветер утих, и в воздухе повеяло прохладой. Холмы и овраги прекрасной вуалью окутывала голубая дымка. В тот день мой путь лежал по испепеленной засухой земле, но в непосредственной близости от Каддагат-Хауса ничто не указывало на неблагоприятный сезон. Эти места преобразило искусственное орошение, и клевер вырос мне по щиколотку. Как же полюбила я тот старый, неправильной формы дом, чья низкая железная кровля то тут, то там выглядывала из массы зелени, цветов и фруктов… Место, где я появилась на свет, родной дом! Если не считать журчания ручья, вечер был окутан тишиной – сладким дуновением, летним спокойствием. Протянув руку, я испачкала пальцы, а затем губы и зубы сладким темным плодом тутового дерева. Тени сгустились, я подняла седло и, отнеся его к дому, поставила на место среди прочей упряжи под фиговыми и абрикосовыми деревьями, которые гнулись от изобилия спелых и еще только созревающих плодов. В то утро обе служанки были отпущены на рождественские праздники; дома сидели только бабушка с тетей. Поскольку их было не видно, не слышно, я решила, что они гуляют, вымыла руки, зажгла свет и подсела к чайнику, оставленному для меня на обеденном столе. При всей своей беспечности я, как ни удивительно, вспомнила, что у книги, забытой в гамаке, красивый переплет, который может размокнуть от росы, и побежала за ней, отложив чаепитие. В сгущающихся сумерках мне бросились в глаза два небольших белых квадратика. Я подобрала их, поднесла к свету, вскрыла тот, что был адресован мне, и прочла:
