Моя деревня полностью

Пронзительный свист флейт и барабанная дробь немецкого военного марша. Барабаны нудно и зло глушат все, и только дробь, нарастающая, жуткая, врезается в слух. И когда кажется, что перепонки лопнут от этою треска, — наступает мертвая тишина.

Лесная поляна. Светит луна. На нервом плане куст, в глубине сцены — второй. За кулисами, приближаясь к сцене, работает мотор автомобиля. Двумя лучами фар полоснуло по кустам, и мотор заглох. Через паузу трое полицаев вводят на сцену девушку в изодранном платье: это  Л ю с я  Е в с е е в а. А ввели ее: С т е п а н  С о л о в ь е в, коренастый, с автоматом на шее, в черной куртке, перехваченной немецким ремнем с бляхой, Ш у б и н с к и й — долговязый парень среднего роста. Аккуратно и чисто одет. Шапку держит в левой руке, правой поминутно крестится.

Сцена идет в ускоренном темпе.

С т е п а н. Стой!

Все остановилось.

(Люсе.) Там. У куста. Рой. Ну! Живее!

Л ю с я. Не ори. Слышу. (Идет с лопатой в руках.)

За ней Степан. Они уходят в глубину сцены.

На первом плане Шубинский и Дубов.

Ш у б и н с к и й. Ты там короче, Степан!

С т е п а н (издали). Сейчас.

Людмила роет, Степан стоит над нею.

Ну, быстрее ты! Ще не мертвая! (Наклонился к ней.)

Она оторопело смотрит на него.

Ну, чего бельмы повытаращила? Рой!

Люся опять роет. Степан вновь наклоняется к ней. Она временами косится на него.

Красная собака… Понятно?!

Ш у б и н с к и й (Дубову). Ты что вчера к Степке не пришел, Дубов? Опять Москву слушал?

Д у б о в. Что вы, господин Шубинский? Какой же вы… шутник! Хандра напала. (Его трясет. Говорит он запинаясь и все время озирается по сторонам. Больше же всего он с ужасом смотрит на Люсю.)

Ш у б и н с к и й. Ну и пришел бы! Мы вчера такую козью морду изобразили!.. Четыре бутылки первача! Сгорает на клинке без остатку! А ты — «хандра»! Небось русских ждешь, комиссар?!

Д у б о в. Не говорите, пожалуйста, так, а то, не дай бог… Ночью было пушки слышно под Заречьем…

Ш у б и н с к и й. Ишь ты! Да это наша братва красных бандюг да евреев по лесам гоняет!

Д у б о в. Можно мне в машину, господин Шубинский? Ну, Христа ради!

Ш у б и н с к и й. Пыжа пущаешь, исусик? Нет уж, ты гляди, будь свидетелем, как назначили. Чтобы это по всем правилам. Чтобы и смерть подтвердил!

Д у б о в. Не могу грех такой на душу…

Ш у б и н с к и й. Молчи, овечка! Молчи, Дубок!

Подходит Степан.

(Степану.) Ну, скоро, што ли?

С т е п а н. Роет, как для меня, мертвая!

Ш у б и н с к и й (вскинул автомат). Пришью ее враз, суку!

С т е п а н. Нне! (Опускает дуло его автомата к земле.) Сейчас и так на исповедь пойдет к Карлу и Фридриху!

Ш у б и н с к и й (громко, Люсе). Быстрее ты! (Дубову.) Кончь рукой махать, и так ветру много!

Дубов перестал креститься.

(Степану.) Ты чче дрожишь? Смерз?

С т е п а н. Намедни перебрал, видать! С похмелья. (Подошел к Люсе.) Не торопишься?!

Д у б о в. Господи, надоумь и пронеси! Господи, великомученик! Может быть, ты сам нам в руки спасение посылаешь, а мы по слепости, по темноте своей не видим?!

Ш у б и н с к и й. Ты чего, умный, надумал?

Д у б о в. Я говорю, господин Шубинский, что пушки в Заречье слыхать, так, может быть, нам господь бог сам в руки ангела прислал в лице сей партизанки. (Кивнул на Люсю.) С этой бы… вот с этой самой… и к партизанам обратиться. И ее бы спасли на радость господню, и совесть бы грешная наша…

Ш у б и н с к и й. Ты што, подлюга, мне в мозги суешь?! А?!

Д у б о в. Если что не так, так вы, ради всего святого, простите глупость, непросвещенность мою, господин Шубинский!

Ш у б и н с к и й. Ты же мне на нерву давишь, а она и так перебита под Смоленском!

Д у б о в. О господи! Пощади!