Я сбрасываю вызов и паркуюсь у института. Моя новая машина – олицетворение всего самого серого и среднего на свете, но сидеть в ней на удивление приятно. Занимаю свое прежнее место на парковке и улыбаюсь, потому что теперь остальные тачки выше моей на полметра. Встаю между Сониным танком и крузаком Соколова. Они черные, блестящие. Боня – как называла тачку жена продавца, Славы, – маленькая серая мышка с левым рулем и протертыми сиденьями. В ней пахнет лавандой и мятой из-за освежителя воздуха, прикрученного к панели. На руле – красная оплетка, на сиденьях – коврики с подогревом, а кондиционер, по словам Славы, не работает уже лет пять.
Выхожу из машины, впервые закрываю дверь ключом, а не брелоком, и даже это умиляет. На Боне не стоит сигнализация.
– Спасибо, красотка, ты справилась с дорогой на отлично.
Пучеглазая «тойота пассо» не отвечает мне, но я чувствую, что она гордится собой.
– Ниче себе, какая крошка.
За спиной – компания новых Егоров. Среди них, разумеется, и Зализанный Алеша – поклонник Геллы. Весь его шмот стоит как моя тачка, самодовольства больше, чем у меня год назад.
– Ты же брат Сони, да? – Он щурится. – Приятно было познакомиться вчера. – Друзья Зализанного прыскают со смеху, один из них садится на капот «крошки».
– А-а… это же ты расхаживал на Сониной вечеринке в боа и распевал «АББУ»? – Я настолько уверен, что так и было, что говорю не задумываясь.
Дружки Зализанного присвистывают, но его лицо остается невозмутимым, он лишь проводит по нему руками, будто снимает невидимую паутину, и хлопает меня по плечу. Дважды.
– Ты приставал к Гелле, да? – Зализанный щурится еще сильнее. Теперь у него просто-напросто глаз не видно за девчачьими пушистыми ресницами.
Мне настолько не интересно, что я уже хочу уйти, так что подпинываю ноги сидящего на капоте пацана, чтобы согнать с места.
– К такой пристанешь, – бормочу себе под нос, удаляясь от поклонника Геллы. – А может, это она ко мне пристает?
Но ни первую, ни вторую фразу Алеша уже не слышит. Защитник остается где-то рядом с Боней, а я иду прямиком к крыльцу главного корпуса и сразу в концертный зал, игнорируя консультацию у Маргариты Ивановны.
– Эй, ты что, не идешь? – Сокол ловит меня за локоть, остановив посреди коридора.
– Нет.
– Что-то мне не нравится твое…
– Потом! – В который раз ухожу от разговора, но сейчас это вообще меньшее, что меня беспокоит.
Гелла. Она все выходные стояла у меня перед глазами в образе со дня рождения. Красные губы, красная майка, высокая прическа, накрашенные ресницы. Она должна быть рок-звездой, а не распевать унылые бардовские баллады.
Врываюсь в зал и торможу где-то между восьмым и девятым рядом. Ее нет. Ни с алой помадой, ни без нее. Быть может, я размечтался? Слишком много надумал? Или у нее пары и она придет позже?
Обхожу кулисы, танцевальный класс и даже каморку, в которой когда-то звукооператоры начинали хоронить технику, пока зал сам не превратился в кладбище. Не играет музыка, не слышно пения, вообще ни единого звука, кроме моих шагов, и в ушах неизбежно начинает шуметь от ощущения потерянности. И вот я снова щенок, которого бросила хозяйка.
Черт!
С силой пинаю старую тумбочку, какие сейчас можно встретить разве что в больничных палатах, и оттуда валится на пол куча дисков в пластиковых кейсах.
Я знаком с этой девчонкой всего пару недель и потратил на мысли о ней два дня. А потом она не явилась, и вот я уже схожу с ума. Я зол не на нее, я зол на себя. Как можно испытывать тоску по практически незнакомому человеку?
Вот что мне нужно записать в дневнике. Я не вылечился, вы все не помогли. Одиннадцать месяцев пошли в задницу, потому что я все еще болен, жалок и беспомощен. А может, я все-таки умер?
Пустым мешком падаю на пыльный диван и выдыхаю, выпуская вместе с воздухом злость. В ухе звучит голос воображаемого доктора.
– Я скучаю. По чему-то живому, – шепчу в ответ доктору. – А она – это единственное живое, что я вижу. Вокруг меня одни мертвые тела. И я сам мертвый.
Напротив меня грязное окно, в очертаниях на стекле можно угадать мое отражение – на лице снова разводы и темные пятна, ну и поделом.
– Ну как? Тебе уже лучше?
По коже мурашки, вижу, как встают дыбом тонкие волоски на руках, и медленно поворачиваю голову к двери. На пороге стоит Гелла, прислонившись виском к косяку. На ней снова джинсы с высокой талией и алая майка. На бедрах завязана черная рубашка. Никакой красной помады, и волосы распущены. Ремень пробит на две лишние дырки, потому что оказался слишком большим. И она без очков. Может, я вообще обознался. Может, та Гелла правда другой человек?
– А тебя точно Гелла зовут?
– Э-э… да.
– И сестры-близняшки у тебя нет?
– Нет, – она хохочет. – Так… как ты?
– С чего ты взяла, что мне было плохо? – Я вскакиваю на ноги скорее, чем успеваю осознанно послать запрос об этом в мозг, тело все решает само. – Откуда ты вообще знаешь, что со мной?
