– Соври мне, мой друг.
– Отлично. А теперь открывай текст, который переводила дома, просмотри еще раз. Когда закончишь, задам по нему вопросы. Тебе пять минут времени.
Оля быстро начинает искать в тетради свой перевод, а я достаю телефон и понимаю, что никому не хочу писать. Интересно, почему я не догадался взять номер Геллы? Хотя так даже лучше. Не нырять в это с головой, не сближаться, не углубляться в нее, потому что это такое заманчивое новое болото. Отдать кому-то управление плохо работающей машиной марки «жизнь».
– Ну-у… я вроде все.
Гелла мелькает по ту сторону стеклянной двери кафетерия, так что я не сразу реагирую на Олю. Она выходит, ее ловит Зализанный Леша, они проходят мимо Бони, припаркованной как раз перед панорамным окном кафетерия. Зализанный что-то говорит Гелле, оба смеются, и он усаживает ее в свою машину.
– Эй! Ау!
– Да, разумеется.
Это будет невыносимый квест. Не ревновать. Не злиться. Допускать вероятность нового поцелуя. Но не ревновать. И не злиться. Она нужна мне, и смириться с этим на удивление просто, но я, кажется, не нужен ей, и дело не в неправильном местоимении.
– Что это?
Маму трясет, она практически вываливается из машины и садится на низкую лавку у двухэтажного дома в дачном поселке.
Она, без укладки и макияжа, кажется потрепанной и больной. Вчера она выпила очень много вина, потому что папа в двухдневной командировке. Мы дважды останавливались по дороге, и ее тошнило.
– Ма?
– Тише! – взвизгивает она. – Идем.
Ей нужно секунд десять, чтобы собраться с силами. Потом мама становится мамой. Встает и идет к дачному дому, который выглядит куда лучше ближайших соседей, до которых, впрочем, довольно далеко. Несколько участков до домика заброшены и поросли травой и дикими яблонями. За домиком вообще ничего нет, улица на нем просто обрывается. За крошечным огородом – лес, через дорогу тоже.
– Ма, что это за место? – спрашивает Соня.
– Тише, – шипит мама.
Пару дней назад что-то произошло, но нам никто не говорит. Мы входим в дом, и мама кидает на полочку ключи от машины.
– Это мой дом, – холодно говорит она. – Его строил мой отец. В случае чего… ваш папа о нем не знает.
Мама никогда не обсуждала с нами отца, так что на большее мы не рассчитываем.
В доме уютно и как будто безопасно. Он правда кажется замечательным. Чистый, с огромным камином, печью и большим столом. Есть две маленькие спальни наверху, ванная комната и туалет. Первая моя мысль – я хотел бы тут жить. Всегда. И вторая. И третья.
– А можем мы тут жить?
Соня улыбается. В девять она мечтала летать как Венди, чтобы просто выйти из окна и унестись в Нетинебудет. Сейчас ей пятнадцать, и она не верит в магию, мечтает, как Том Сойер, уйти из дома на своих двоих.
– Нет. Жить не можете. Нас достанут из-под земли. Но сегодня вы переночуете здесь. Я заберу вас завтра.
– Домой? – Соня хмурится.
– Не знаю. Надеюсь, что нет.
Мы переглядываемся с такими счастливыми улыбками, каких никогда никто не видел на наших лицах.
– Мне пора, – нервно говорит мама, покручивая кольцо на пальце. – Ждите. В холодильнике еда. Соня, приготовь. Егор, следи за печкой. Показать, как топить?
– Разберусь.
Она уходит. А мы остаемся одни. Впервые мы будем ночевать вдвоем. Мы можем погулять в лесу или исследовать территорию. Или смотреть телевизор, слушать музыку, делать что угодно.
– Ты как? – шепчу, боясь спугнуть удачу.
– Счастлива, – выдыхает Соня, и мы врубаем музыку, чтобы начать танцевать как идиоты.
– А вдруг она правда завтра приедет, и все изменится, – смеется Соня, упав на ковер. Я лежу рядом, мы держимся за руки без страха, что войдет отец.
Любые проявления нежности между нами он считает мерзостью и частенько винит нас в том, что мы слишком много времени проводим вместе. Что я стану слабым, как девчонка, а Соня научится плохому. Что нам вообще друг до друга не должно быть дела. Иногда мне кажется, что он строгий генерал маленькой армии, который так в себе не уверен, что боится банального бунта на корабле.
– Она увезет нас. И мы будем счастливы. Она нас наконец-то защитит, Егор. Веришь?
О… Мы верим в это сегодня. Нам кажется, что мама снова стала мамой. Защитой. Тем, кем была для нас лет до пяти. Я действительно чувствовал себя с ней в безопасности какое-то время в самом раннем детстве, которого и не помню уже толком. Последние десять лет она мне не мама, она только тень мамы, на которую никому не положено смотреть. Вокруг нее вечный праздник, перемежающийся настоящим ночным кошмаром. Она может за секунду упасть от королевы до рабыни и так же быстро снова стать королевой. Она боится и при этом показывает зубы. И меня это даже восхищает, пожалуй. То, как одержимо ее любит отец, я вижу теперь ясно. И это единственные светлые дни, что у нас есть. Дни, когда отец любит маму.
Мы покупаем в сельском магазине пиво на карманные деньги и хохочем весь вечер, сидя у камина. Мы едим купленные мамой сосиски без гарнира, потому что гарнир должен быть всегда, а сегодня мы решаем сами, будет он или нет.
