– Ну, Венди я тоже не стала, а всего-то нужно было капельку пыльцы и смело шагнуть в окно.
– Тебе не кажется, что не было там никакой пыльцы? – Я останавливаюсь, Соня тоже.
– Ну, тебе не кажется, что дети просто шагнули из окна и… все…
У Сони глаза наполняются слезами, и я замолкаю.
– Ничего. Просто подумал… неважно. Ладно, поехали.
Я сажусь на пассажирское место, Соня – на водительское, чтобы не вызывать подозрений, и мы едем к родному дому самой короткой дорогой.
– О, а вот и дети. – Отец не поднимает на нас головы. Он стоит у ворот, играет с Тетрисом, дразнит его мячиком, а потом прячет его за спину. – Здра-авствуйте. – И он делает шаг вперед, чтобы нас обнять, но Тетрис прыгает прямо Соне на светлые джинсы, и она, не успев отступить, вся оказывается в грязи.
– Ух, зверюга. – Отец за шкирку оттаскивает щенка и начинает ему выговаривать, а мы, скомканно поздоровавшись, быстро идем в дом, чтобы избежать объятий.
– Все в норме?
– Ага, – шепчет Соня. – Привет, мам, я пойду переоденусь, – а потом мне на ухо: – Хоть от одежды пахнуть не будет. Мне кажется, я на майку вчера вино пролила.
Соня убегает, а я остаюсь с мамой наедине. Она мне как-то странно улыбается, будто у нас есть секрет, и я не сразу вспоминаю про деньги, которые ей перевел недавно.
– Егор, пошли похвастаюсь, новая посуда.
– Что?
– Я так мечтала о новых тарелках, смотри! – Мама начинает крутить передо мной новыми черными шершавыми тарелками.
Все это смотрится неестественно, будто до нашего прихода в доме был большой скандал.
– Мам, в чем дело?
– У папы сломалось то приложение, что ты ставил на телефон. Вылетает, когда он пароль вводит, говорит, ты специально его выкидываешь со своего аккаунта или пароли сменил.
– Хм… нет, давай гляну.
– Потом, а то увидит. И… он увидел машину.
– Что? Ты же собиралась чинить?
– Не успела. Но он денежку от тебя увидел, так что… я, в общем, сказала, что это ты мне подарил на новый сервиз, красиво, правда? – Последнее она говорит громче, потому что папа заходит в комнату.
– Смотрю, ты разбогател. – Звучит грозно, я оборачиваюсь на отца, он кидает щенка на его лежанку, тот сворачивается клубком и смотрит на нас через заросли шерсти на морде.
Отец больше ничего не говорит, уходит наверх, хлопнув дверью ванной комнаты.
– Ты только не лезь в бутылку, – очень строго велит мать, будто я шкодливый малыш. – А то устроишь скандал на пустом месте.
Она всплескивает руками, я слышу шум за спиной и, обернувшись, понимаю, что Тетрис сделал лужу у лежанки, а потом поджал хвост и, дрожа, опять занял свое место в углу.
– Отвлеки отца, – цедит сквозь зубы мать и хватает из-под раковины тряпку.
Сжимаю пальцами спинку стула и считаю до десяти, представляя, что Эльза включила воображаемый метроном, а потом иду наверх, где сталкиваюсь с Соней и отцом. Он недовольно смотрит на ее спортивный костюм:
– В таком виде к ужину?
О да, он ненавидит неопрятных, плохо одетых и не сведущих в этикете детей. Проходили эту тему множество раз. Соня тихо оправдывается:
– Джинсы…
– Что, не нашлось чего-то поприличнее?
Но ответы он не слушает, кидает Соне в лицо полотенце и идет вниз, зыркнув на меня из-под бровей.
Соня закатывает глаза и изображает передо мной реверанс.
– Не переодевайся. – Останавливаю ее в двух шагах от двери в гардероб. – Мы же обсуждали.
– Егор, будет скандал, тебе оно надо? – Она цокает языком и пихает дверь. – Оказывается, ты отцу везде пароли поменял, он рвет и мечет!
– Не менял я ничего.
– Ну уж это не наше дело – решать, кто и что менял. Он уже сам все решил. Иди уже вниз, изображай хорошего сы́ночку, мне нужно успокоиться.
Сегодня у нас в программе сумасшедший дом, ясно. Вниз иду медленно, переступая со ступеньки на ступеньку, не пропустив ни одну, и на каждую встаю двумя ногами. Как в детстве, когда нес отцу из гардеробной ремень или шел с двойкой на плаху. Слышу за спиной шаги, Соня спускается в шелковом длинном платье.
– Это что… с выпускного?
– Ага, – безразлично отвечает она, поправляет лямки, разглаживает на животе складку и закатывает глаза. – Прикопается, что мятое, но больше ничего не нашла.
Мы спускаемся как раз, когда папа садится за стол, а мама как ни в чем не бывало раскладывает вилки и ножи, протирая каждый прибор салфеткой.
– Помоги матери, – велит отец Соне, она молча принимается за дело.
Я нехотя сажусь к столу и не знаю, чем себя занять, потому что непременно будет разговор, а приятными они, как правило, не бывают.
– Ну? Где разбогател? – Начинается допрос.
– Работаю на одну фирму. Зарубежную. Я же рассказывал.
– А я что, по-твоему, не слушаю? Мог бы и не тыкать в лицо. Зарабатывает он. О, какой важный, это мне скоро платить тебе придется.
И он хохочет, а мы нет. Соня и мама в прострации вообще, кажется, не замечают, что происходит за столом. Я просто не хочу смеяться, потому что не смешно. А отец, кажется, добавляет в копилку еще одну обиду: он ненавидит, когда его шутки нам не нравятся. Он стал бы отвратительным стендап-комиком, потому что не смог бы выступать в тишину без мордобоя.
