Деревянная крыша дачи будто испещрена черными шрамами, из которых торчит утеплитель, в свете уличных ламп это жутковатая картина. Накрываю голову подушкой и дышу сквозь нее, чтобы успокоиться.
Воображаемой Геллы не существует. Воображаемая Эльза говорит, что я имею право подойти к реальной Гелле? А может, и не только воображаемая: я все еще не могу разобрать нити реальности, что кажутся одновременно и сном, и явью. Такое со мной частенько случается от сильной усталости и бессонницы. Обычно я в этом состоянии отвечаю на ночные сообщения, а утром этого даже не помню, или вместо будильника выставляю время на калькуляторе.
Сажусь в кровати и ловлю взгляд парня в зеркале, по-прежнему покрытого трупными пятнами.
– Привет, Дориан, как дела? – Он обезьянничает, повторяя за мной, но не отвечает. – Говорят, мы все-таки достойны Геллы. Как жаль, что она вроде как начала встречаться с Зализанным, а мы с тобой все продолбали.
Подмигиваю парню, он отвечает тем же, и я опять падаю на подушку, чтобы доспать еще хоть пару часов.
– С новосельем, – холодно комментирует Соня и подкуривает сигарету прямо на моей новенькой красивой кухне, не потрудившись включить вытяжку.
Такого благоговения, как перед дачным домом матери, перед квартирой у меня нет, и сестра при желании может перебить тут всю посуду, снести стены и сорвать шторы. Это просто красивая хата. Отец купил ее у своего друга, хвастаясь, что берет для сына-умницы. Ремонт тут делала какая-то женщина-дизайнер, и она тоже слушала, что это подарок сыну. Внизу ждет машина. Моя. Куплена в салоне отца, и там все просто наперебой хвалили отличного родителя. Обладание машиной вызывает во мне острое приятное чувство собственничества. Я владею чем-либо. Чем-либо, что движется и может меня куда-либо отвезти. Это смешит.
Отец оплатил обучение в университете еще до того, как я сдал ЕГЭ, и меня зачислили в числе первых. Мне не нужно было стараться. Я, наверное, буду самым тупым, но всем плевать. Баллы у меня самые высокие.
– Ты меня бросаешь, – говорит Соня. – Ты мог подождать год.
Последние месяцы она плюется ядом сильнее, чем прежде. Наши дороги будто начали в какой-то момент расходиться, и это уже ощущается как чертова пропасть. Сидим курим в отдельном жилье, и я сегодня засну один. Неприятно думать, что Соня уедет домой. И я больше не буду знать о ней все.
– Ты скоро тоже съедешь.
Соня могла бы сейчас сказать, что хочет ко мне, но я знаю, что она не скажет. Она давно уже не говорит ничего милого, в то время как у меня есть потребность с ней говорить. Я не знаю, кого еще любить, кроме нее. Во мне черная дыра, которую нужно чем-то закрывать, она засасывает в себя так много эмоций, что я становлюсь переполненным невероятной злобой на мир. На мать. Я больше всего на свете не понимаю нашу мать. Совершенно очевидно, что она могла все исправить.
Этот гнилой мир давно отучил меня на кого-то надеяться. Ждать, что кто-то исправится. Ей нравилось жить с монстром, а о нас она не думала. Она красива для него, старается изо всех сил, чтобы он еще больше ее любил. Он все так же ею одержим, и это все больше похоже на сюр.
– Я его ненавижу, – тихо говорит Соня.
– А я ее.
– Мужская солидарность?
– Женская глупость.
Мы не хотим вместе пить, не хотим веселиться и слушать музыку. Я знаю, что Соня приедет домой и тайком одна выпьет не меньше бутылки вина. Никто даже не заметит, она в этом мастер.
– Малыш…
– Не зови меня так. – Ее лицо становится по-настоящему сучьим, а губы искривляются в ледяной злобной улыбке. – Не делай вид, что мы друзья. Ладно, развлекайся.
Она берет сумочку, надевает дорогие ботинки. Просто сияет на самом деле. Папина маленькая гордость, которую он наряжает и делает что угодно по ее прихоти. А она его ненавидит. И перерезала бы горло, будь посмелее. Она считает перед сном свои шрамы, я знаю. И она ничего в мире не боится, даже его. А я в ужасе. Почему так вышло – не знаю.
Соня боится ответственности, боится хоть что-то контролировать. А меня тошнит, когда я ничего не решаю. Соня до сих пор хочет уйти из дома, вылететь из окна в мир, где не взрослеют. Я хочу дом, тишину и спокойствие. И чтобы все было хоть однажды так, как я решил. Я впервые сел за руль машины и не поверил, что могу свернуть на любую улицу, мчаться на любой скорости. Могу теперь дома слушать любую музыку и говорить, что захочу. Могу ходить на любые тусовки и возвращаться в любое время.
Соня закрывает дверь, и становится пусто. Я боюсь тишины, одиночества – я к ним не привык. Рефлекторно оглядываюсь пару раз и не вижу за спиной никаких опасных теней – к этому тоже нужно будет привыкнуть. Но в этой квартире мне как-то не по себе. Она слишком сильно напоминает отца, будто он просто переселил меня вместе с комнатой в другое место, но все еще может заявиться в любую секунду.
Глупости. Я ничего не боюсь. Это не страхи. Мальчики ничего не боятся.
