– А ты скоро выступаешь? – спрашивает Соня.
Она делает очередной глоток, и ее голова ложится на плечо Олегу. Тот выглядит совершенно безразличным, но натягивает на ее плечо свалившийся на капот плед и смотрит на меня вопросительно:
«Ты знаешь, что с ней делать?»
«Просто как можно скорее отвезти домой».
Молчаливый разговор ограничивается двумя фразами, переданными друг другу на уровне тех дружеских вибраций, что формируются еще лет в семь, когда нужно виртуозно соврать родителям одно и то же о том, где мы пропадали и почему одежда в грязи.
Опять, мотнув головой, устремляюсь слухом и зрением к Гелле.
– Я… через три номера.
Соня разочарованно стонет и возражает, что к тому времени станет еще холоднее, но, кажется, Гелла не обращает на это внимания. Она смотрит по сторонам с любопытством. Подпевает песне, которую играют на сцене выступающие.
– Волнуешься? – Зализанный Леша закидывает руку Гелле на плечи, и она моментально краснеет. Даже отворачивается.
Хотелось бы, чтобы от отвращения, неприязни, раздражения. Увы. Она смущена и пытается скрыть улыбку.
– Да… немного. Не очень люблю выступать для незнакомых и без компании.
– Я бы вышла с тобой, но я, во-первых… пьяна. – Соня поднимает бутылку. – А во-вторых, я не знаю ни одной песни этой твоей Олеси Камбуровой.
– Елены, – поправляем мы с Геллой одновременно, и в награду я получаю теплейшую улыбку из всех, что когда-либо от кого-либо получал.
Это самообман, но все, что исходит от
– И откуда же ты это знаешь? – Соня шлепает меня ладонью по плечу.
– Люблю послушать на досуге. – И не могу оторваться от глаз Геллы, которая с интересом меня изучает. Я осознаю, что собирался в спешке, и теперь стою небритый, растрепанный. По сравнению с Зализанным выгляжу как беспризорник.
Гелла улыбается, глаза ее искрятся. И она не краснеет. Потому что не влюблена. Тут у Алеши, кажется, фора. Выдуманная Гелла столько боли не доставляла.
– Какая же у тебя любимая песня? – Соня соскальзывает по капоту и протягивает мне руку, приглашая на танец.
На сцене как раз сменяется исполнитель. Маловероятно, что музыка не подойдет для танца, так что я поддерживаю Соню, просто потому что так можно хоть немного отвлечься от отвратительной парочки, что воркует рядом.
– Ты. Умеешь. Танцевать? – хохочет Соня.
– Меня кое-кто учил.
Сестра не верит, корчит гримасы.
Исполнительница начинает тонко, совсем не как Гелла, петь знакомый мне романс, а я танцую вовсе не с той, с кем хотел бы, но все-таки это откликается.
Мы с Соней просто переступаем с ноги на ногу по кругу, потом она начинает хохотать и заставляет кружить ее. Закрывает глаза, покачивает головой, и ей, кажется, вполне нравится музыка Камбуровой, а холод уже не смущает. Это магия или вроде того. Гелла не начинает танцевать с Зализанным. Олег никого не приглашает на танец. Но все вокруг кружит вместе с нами по желтым листьям и хрустящей, чуть подмороженной к вечеру бурой траве.
Мы останавливаемся, Соня обнимает меня за талию, уткнувшись лбом в грудь, и кажется мне невероятно маленькой, будто у нас разница в возрасте не год, а десять, и она еще совсем ребенок, которому вечером нужно будет вернуться домой к родителям. Безнадежно пьяный ребенок, волосы которого пахнут сигаретами, а вечер, очень вероятно, окончится в караоке.
Ловлю взгляд Геллы поверх макушки Сони. Круглые веснушчатые щеки блестят от слез, она улыбается, прижимает пальцы к губам.
Гелла шепчет каждую строчку, и я могу представить, что это она поет, но увы. Ее голос совсем другой. Более мягкий, тихий, похож на шепот.
– Меня укачало, – комментирует Соня, завершая наш танец изящным поклоном, и опять садится на капот Бони.
– Так что ты будешь петь? – Соня опять цепляется к Гелле, та опускает взгляд.
