Мне непривычно видеть его таким. Первый страх ушел. Теперь он снова готов сражаться. За меня. Наверное, моя жизнь для него кое-то значит. Кто-то пытается войти. Там, по ту сторону много лиц. Прибыла тяжелая артиллерия. Но количество врагов не имеет значение. Макс оборачивается — грудью на штыки. Знаю, хочет всех на куски разорвать. Он — может, и они — верят.
За окном опять ночь, я вижу одинокую звезду в разрыве между шторами. Мерцает. А он все равно сидит на полу возле кровати. Он все время там сидит, сколько бы раз я не поднимала веки. Как напуганный потерявшийся ребенок в сыром подвале с захлопнувшейся дверью. Одинокий. Обреченный. Но не сломленный. Держит мою руку. Он постоянно держит меня за руку, совсем как капельницы прежде. Наверное, теперь Макс — моя питательная среда…
Ночь снова сменяет день. В дверях снова стоит тетя. Она часто приходит постоять в дверях. Ее лицо осунулось. У нее очень печальные глаза. Она устала. Она хочет отдохнуть, но не может. А я уже отдохнула, поэтому слышу их тихие голоса в своей голове. Слушаю жадно. Мне одиноко там, в моем безмолвии.
— Сынок, тебе надо поесть… я прошу тебя…
— Я не голоден, — слышу равнодушное рядом.
— Но совсем без еды нельзя. Максим?
— А как же она?
— Ее организм поддерживают капельницы, — значит, капельницы переехали вместе с нами. — А тебя?
— А меня держит она. Видишь?
Рука сжимается чуть сильнее. Моей ладони тесно и тепло, а тетя не выдерживает. Голос становится громче, надрывнее. Я ее понимаю.
— Третий день на исходе. Ты сидишь здесь третий день. Ты принес ее в свою комнату. Никуда не выходишь. Ты не пускаешь сюда даже сиделку. Мне и отцу запрещаешь входить, грозишься, что замкнешь дверь на ключ… Это ненормально, сын… это же… Скажи, чего ты добиваешься? Чего…
— Хочу увидеть, как она снова улыбается.
Тетя молчит, нервно жует губы.
— Ну, неужели ты не понимаешь, как все это выглядит со стороны? Максим, послушай… на кухне уже начались разговоры… твое поведение всем кажется очень странным… а скоро…
— Заткни им рты. Уволь… Хочешь, я заткну?
— Думаешь, это поможет? Наоборот, станут говорить еще больше… а ну, пойдут слухи…
— У меня для тебя плохие новости, мама, если ты не в состоянии заставить замолчать собственную обслугу…
— А ты не боишься, что…
— Я ничего не боюсь. Я больше ничего не боюсь.
Макс опускает голову. Не хочет ни с кем говорить. Ему достаточно просто находиться здесь, рядом со мной. Он не уйдет, теперь я это точно знаю. Пусть все остальные уходят. Нам хорошо вдвоем. Снова погружаюсь в дрему. Я успокоилась. Я счастлива. Отросшая щетина ощутимо покалывает ладонь, чувствую, как он осторожно переворачивает мою руку, как шевелятся его губы, когда он прикасается. Он делает это часто. У Макса очень мягкие губы. Или это у меня очень чувствительная кожа. Люблю, когда он ко мне прикасается. Макс — лучше любого лекарства. Его прикосновения лечат меня медленно, но постепенно… я исцеляюсь. Уверенно иду на поправку… По-моему, я все-таки люблю его… По-моему, я без ума от Макса…
***
В один из дней, наконец, ощутила, что болезнь отступила окончательно. Вчера была, сидела на груди жабой — и вот ее уже нет. Скакнула в сторону и исчезла. Впереди ждет только долгий мучительный процесс выздоровления. Когда прихожу в себя — уже осознанно, надолго — Макс снова рядом. Стоит у приоткрытого окна, смотрит, сощурившись, вдаль. Он не знает, что я на него смотрю. Давно стоит у окна. Какое-то время наблюдаю за ним.
У Макса суровый взгляд. С таким штурмуют бастионы. Или объявляют войну. Это взгляд: иду на Вы. У капитана, что до рези в глазах вглядывается в туманные очертания неизведанного континента, взгляд точно такой же. В том взгляде нет легкости. С таким — не взлетишь. Не покоришь высоту. Не почувствуешь себя поднебесной птицей. Слишком много веса. Много ответственности. Макса что-то гложет.
Тяжело вздохнув, поворачивается, и я не верю глазам: обращенный на меня, взгляд мгновенно преображается, теплеет. Обретает крылья — трепещущие, воздушные. Еще не умеет летать, но Макс готовится к полету. Я знаю. Подходит к кровати. Останавливается. Хочет, но теперь боится дотронуться. Замыкается. Что-то его отпугивает. Прячет руки, скрестив на груди, сунув подмышки. Чтобы наверняка. Его привычный способ отгородиться.
— Как ты себя чувствуешь?
Выжимаю с трудом, хрипло. Связки совсем отбились от человеческой речи.
— Все… болит.
Улыбается озорно, как доктор, подмахивающий больничный лист, торопясь избавиться от надоевшего пациента.
— Это нормально. Это скоро пройдет.
Кажется, мы снова стали чужими. Вороватой мышью пробегает неловкость. Чувствую острую потребность исчезнуть, затеряться в складках теплого зимнего одеяла Макса — одеяла цвета синего пепла. Но итак торчит один нос.
— Сколько я болела?
— Почти три недели. Ты побила все рекорды… С днем рождения, Ника. Встанешь на ноги — должно быть, закатишь грандиозную вечеринку…
