Просит шестьсот рублей на продукты «для бабушки». Шестьсот рублей — это цена бутылки водки в поселке.
Нганасанского один урок в неделю, суббота. И тот чуть не сорвали — мальчик взял ручку и вычеркнул нганасанский из расписания, и полкласса поверило, разошлись по домам.
А английского два в неделю, и когда учительница Александра Сайбовна Момде просит повторить нганасанский алфавит, девочка начинает — A, B, C, D.
Третьеклашки вспоминают числительные, и учительница путается сама, 5, 6, 7 — что это, как сказать? Говорят — это моя мама, это моя бабушка. Но английские mother и granny пролезают все равно.
«А что? Английский им хоть пригодится. Сейчас старики, которые живут, уйдут, и все, — говорит Александра Сайбовна. — Эти-то за лето все забыли, чему учили их прошлый год. И дома никто не разговаривает».
Дети произносят хором: «Я — мэнэ, ты — тэнэ, мы — мынг».
Внутри нганасанского прячется еще один язык — кэйнгэирся. Он иносказательный — каждое слово имеет второе значение. На нем сочиняются и поются песни — парень признается в любви отвергшей его девушке (говорится про реку, расходящуюся в две стороны — плохую и хорошую), подруги обсуждают, за какого из братьев выходить замуж (какого песца запрягать в санку), охотники соревнуются в остроумии. Любая ошибка — грамматическая или смысловая — приводит к отмене всего высказывания и понижает статус говорящего. Какие-то из песен русские успели записать.
Невозможно поверить, что еще сорок лет назад, в 79-м году, 90 % нганасан называли нганасанский родным.
Лингвист Валентин Гусев объясняет, что язык истребила система воспитания детей в интернатах. Там запрещали говорить на нганасанском, наказывали за каждое нганасанское слово — били указками, выгоняли из класса. Проклятие сработало не сразу — через поколение. И если дети 60-х еще говорили со своими родителями на родном, то их дети уже совершенно русскоязычные. Этнограф Попов пишет про языковой пуризм нганасан — запредельное, почти религиозное уважение к своему языку — и называет его одной из причин, почему пожилые нганасаны перестали учить своих внуков, растущих внутри советских школ. Искаженный нганасанский был большей болью, чем чужой, иной — наш язык во рту детей их детей.
Нина Дентумеевна иногда говорит на нганасанском с соседкой Елизаветой Барбовной. Это единственные разговоры на нганасанском, которые звучат в Усть-Аваме.
— У нас до свидания нет, можно сказать — до завтра, — заканчивает урок Александра Сайбовна. Но не произносит слово.
— Ну продай мне, Машенька?
— Нет.
— Я потанцую. Я потанцую тебе! Попляшу! Смотри-смотри.
Женщина изгибается и притопывает. Кружится. Прыгает. Маша отворачивается.
Женщина пляшет, плачет, уходит.
Магазин принадлежит предпринимателю Саламатову, известному на Таймыре сетью супермаркетов «Жар. Птица». Авамским ларьком он поставил управлять своего пасынка Германа Шаповалова. Герману тяжело.
Продукты завозят летом — баржами и зимой — по раскатанным зимникам в тундре. Но вперед продуктов надо завезти уголь и бензин. Четвертая, последняя баржа не дошла — капитан отказался вести корабль сквозь мели, его уволили.
Закончилась мука и соль. Маша звонит Герману каждое утро, но идей у Германа нет. Вода низкая, снег близко.
Маша Бархатова, продавщица, «хозяйка» — крупная, красивая, выбеленные короткие волосы, густо подведенные темные глаза. «Наполовину долганка, наполовину не знаю». Ее предок шаман Роман Бархатов возглавлял последнее восстание против русских. Маша здесь пришлая — сбежала из Волочанки, как только исполнилось шестнадцать. Ее растили бабушка и прабабушка, про детство рассказывает страшное. Пила, но вышла замуж и «вместе бросили», годами жили на северных балках — «мы вместе поднялись из ничего». За этот путь жалости в ней не осталось.
Чтобы работать продавщицей в Усть-Аваме, нужно знать все про всех. У кого какая пенсия, есть ли кредиты, кто пьет, кто охотится, у кого есть бензин, чтоб моторка вышла на воду, кто с кем в ссоре и больше не рыбачит вместе.
У Маши есть тетрадка. Там расписаны долговые обязательства устьавамцев.
Абсолютное большинство поселковых живет от долга к долгу. Пенсии и пособия привозят вертолетом в первых числах — и это время идти в магазин, закрывать старый долг, открывать новый. Пару дней по улицам ходят «сплошные зомби» — так здесь зовут пьяных.
Цены здесь ровно в два раза выше московских.
Самый ходовой товар — конечно, водка. Водку завозят второй баржой, вместе с углем, и она никогда не заканчивается. В подсобке — ящики до потолка с непривычными названиями «Деревенька», «Ямская», «Русская валюта».
Бутылка стоит шестьсот рублей. Если с рук и ночью — тысяча. Но ночью Маша не торгует, нет.
