Иду в Дудинке года два тому назад. «Дядя мэр!» Меня все мэром. Я оглядываюсь, смотрю — Лешка, за ним воспитательница, я ей говорю — да не бойтесь, не беспокойтесь. Мы с ней переговорили. Я говорю — даю тысячу рублей, купите торт на всю группу. Она взяла. Пацаненок очень хороший. А Сергей, муж Марьяны, специалист на все руки. Все практически умеет. Но — как только стакан увидел, как зашел в магазин — взгляд только на водку. Он говорит — Сергей Михайлыч, пить брошу, заберу Алешу. Я ловлю пьяным — Сергей, ты мне слово дал! «Все, все, больше не буду». Уже три года Марьяна погибла. Алеша все в детском доме.
Естественно. Все сразу — ах! Виноват мэр. Мэр виноват, что она повесилась.
Что они пьют, виноват мэр, да? Попробуй я запрети водку.
Водка появилась здесь вместе с русскими. Казаки, принимая дань шкурками, выставляли хлеб и водку. На водку и «государевы подарки» — олово, масло, табак — приманивали кочевых, которых надо было «объясачить», — гнаться за племенами по тундре было невозможно.
Позже, когда в Сибирь пришли первые коммерсанты, купцы переняли тот же обычай. Слезкин пишет: «Надлежащим угощением была водка, без которой не могла состояться ни одна коммерческая сделка, — как из-за страстных настояний звероловов, так и из-за трезвого расчета купцов. Торговля спиртным теоретически была незаконной, но практически — повсеместной». Путешественник Поляков в 1877 году писал, как происходила торговля в низовьях Оби: «Дайте сначала остякам по чашке водки хорошей — даром; первую бутылку — за 1 рубль; две вторые, наполовину с водой, — по полтора рубля за каждую; следующие три бутылки чистой воды по два рубля, и остяки уйдут совершенно пьяные».
Товары продавали втридорога, часто «негодные», в уплату брали рыбу, шкуры, мясо. В обмен на обеспечение туземцев и выплату их дани купцы имели исключительное право на всю их продукцию и арендовали большую часть их угодий. На Енисее купец Кобачев официально просил правительство легализовать подобный порядок и предоставить ему исключительные права на весь Туруханский район. Кобачеву отказали — земли, реки и сами племена принадлежали Российской империи.
Гигантскую антенну отковыряли от здания почты и привинтили к клубу. Трое русских в окружении зевак днями колдовали над углом, искали спутник. Ожидание связи с внешним миром нарастало в поселке постепенно, пока не начало переливаться через край. Люди заказали из города сим-карты, их передали вертолетом. И устьавамцы ходили, поглядывая в экранчики.
Это случается в среду, в 22:20. Между домами проносится вопль.
Люди кричат и смеются.
Связь раскинулась по всему поселку, но все привычно выходят к старой администрации. В темноте светятся лица, обращенные к телефонам.
Звонят друг другу. Сказать нечего, кроме восклицаний. Девочка по громкой связи просит отца положить денег на счет, и оба смеются.
Распространяется слух, что Илья Турдагин — муж Маши Бархатовой — положил своим детям по пять тысяч на мобильный телефон.
Дизельная — сердце поселка. Электричество — жизнь. Три цистерны обклеены датчиками, гнутся трубами, масляная зеленая краска, перемалывающий шум. Высоко — две нитки с лампами, лампы светят белым прямо в бетонный пол. «Подогреватель охлаждающей жидкости включать за 3 часа до запуска двигателя!!!»
Перед машинным залом — крохотная комнатка с желтоватыми стенами, стол с чашками, чайник, кусок трубы под пепельницу, чай.
Парень в синей спецовке горбится над листком. На листке встает тундра.
Он проводит синим сочно через лист. Маленькими штрихами трогает небо, и пятна превращаются в воздушные движения. Он не задумывается. Добирает красной краски. Шестнадцать квадратиков акварели становятся речкой, быстрым лесом, воздухом над ними. Рыжая тундра пульсирует, серые тучи на секунду загораживают свет и двигают тени по земле.
Юра Костеркин — дизелист Усть-Авама. Его жена Бэдти (хотели Бетти, но паспортистка не знала, как пишется) в детском садике учит с детьми названия фруктов. Фрукты в поселке бывают зимой, зима не скоро.
— Что вижу часто — то рисую. Здесь получилось у меня лето. Лето уже уходит, скучаю.
Он создает воздушную перспективу. Прорабатывает полоски на воде, и река становится опасной.
Обычно он старается не рисовать на работе. Он рисует с пяти до девяти утра, когда жена и дети спят — на лежаках, на полу. У них 13 метров на пятерых, и Юра уходит в закуток, который называется кухней, включает «Многоточие» в наушниках.
Он нигде не учился. Точнее, после школы поступил в художественный колледж в Дудинке, но его оттуда попросили уйти через полгода — «раздолбайничал, гулял». «А Бэдти как раз беременная была, вернулся к ней».
Он никогда не подписывает работы — «я и так помню». Раздаривает, оставляет у друзей. И вот теперь, когда московский фестиваль попросил привезти диких акварелей, их недостаточно. Пришлось принести краски в дизельную.
Три птицы, одну немножко ведет ветром в сторону. «Что-то живое».
