На один рисунок у Юры уходит полчаса. Смена длится 12 часов. Дневная, ночная, двое суток отдыха. «Заправляем, следим за датчиками — либо затушить дизель, либо выключить. Давление, вольтаж, частота. Уровень топлива — подливаешь солярку постоянно. А если разбирать, ремонтировать — весь в мазуте». Пять дизелистов — два молодых, три старика. «Работа не бей лежачего», стабильная, лучшая в поселке.
— В первое время голова болела. Грохот. Прихожу домой, начинаю кричать.
Он работает пятый год. Раньше пьянствовал. В поселке Юру спрашивают:
— Почему ты не пьешь?
— Потому что не умею.
— А ты научись.
«Я пил в Дудинке с ребятами. Пять дней был отпуск, и я все пил. За пять дней три раза в милицию попадал. На четвертый день и пить не хочется, просто забыться чтоб. Уже радости нет. Бэдти меня забрала на квартиру. Постирала все вещи, чтобы я не ушел. А очень хочется выпить. Надел мокрые джинсы, иду к двери, она закрыта. Бэдти говорит — я с тобой разведусь, если ты уйдешь. Я говорю — давай ключ. Она ничего, дает, я к двери — а дверь не открывается. Не могу открыть. Я суеверный, что дверь не открылась. Не просто же так все. Поехал в Норильск, закодировался».
«Отношение к непьющим тут у нас не очень. Говорят, гордый стал».
«Она, наверное, спасла мне жизнь».
Зеленые вспышки, красные вспышки.
«Звук поставить на всю! И соседи не спят! Кто под нами внизу! Вы простите меня!» Диджеят старшеклассницы, ставят из «ВКонтакте». Иногда песня прерывается почти сразу — не нравится, включают следующую.
В углу топчутся подбухнувшие мужики в камуфляже — тундровики, вернулись с реки, гуляют. Улыбки перечеркивают лица, большие руки гребут горячий воздух.
Выбежать, отдышаться. Забежать обратно! Выбежать снова. Шушукающаяся темнота в предбаннике. Под высоким фонарем паркуются ребята на квадроциклах, сидят картинно.
В зале образуются три круга — тундровики, дети, взрослые.
Учительница Оля отплясывает со взрослыми. Сегодня мальчик ей сказал — вы приехали сюда деньги зарабатывать, за что мне вас уважать. Она говорит — накоплю денег и уеду с подругами в Грузию, увижу горы. Ее сторонятся, дети исподтишка снимают на телефон. Ей совсем невесело, и она быстро уходит.
Дети толкаются в танце. Крохотная девочка дергает Еву за волосы, и Ева обещает ее убить.
Перед клубом дерутся две девочки лет одиннадцати.
Толпа науськивает, но драка уже иссякла. Одна кричит звонко: «Мартышка!» Вторая встает с земли, отряхивается от угольной пыли и орет: «Сама мартышка со свалки!» Мальчик говорит рассудительно: «В ссоре все проявляется». Девочка плачет: в нее плюнули. Другая гоняется за мальчиком Сашей — он тоже что-то не то сказал.
Замечают меня. «Русская, русская!»
Дети расходятся.
В черных домах горят окна, темнота спустилась с Лысой горы и залила поселок.
Поселковые приписывают друг друга к промысловым точкам, чтобы получать «кочевые» — пособие «ведущим традиционный образ жизни», государственный откуп за колонизацию. Сейчас это шесть тысяч рублей.
Но сколько тех, кто на самом деле живет от тундры?
Точка Угарная в 50 километрах от Усть-Авама, три часа лету по рекам, по холодной воде.
Тундра мелькает мультиком, ветер хлопает по одежде.
Круглоголовый Костя-Котик везет работника на точку — подрядил соседа на осеннюю рыбалку. Помощники так-то не нужны, «нанял, чтоб не спился».
Их лица в лодке совсем другие. Расслабленные, собранные, точные — как будто ты именно там, где хочешь, и делаешь то, что знаешь.
У нганасан есть глагол «аргишить» — двигаться караваном санок следом за оленьим стадом. Раньше аргишили все. Они жили в вечном движении, и мы остановили его.
Заяц бежит низкими кустами. Птица падает отвесно. Котик молча ведет рукой — вот плеснула рыба, вот чайка нависла над сетью, вот здесь день назад прошел человек.
У воды Костю встречает Леха — младший брат, главный рыбак Угарной. Лехе тридцать два года, но он всем говорит, что двадцать девять. Стыдно, что взрослый, а ни жены, ни детей. В поселке над ним посмеиваются — он смотрит «Слепую» по ТВ3 и соблюдает телеприметы. Он говорит про поселковых: «Балаболы. Рюмку поднимать легко, а уголь тащить тяжело».
Он единственный из встреченных мной молодых, кто держит нганасанский во рту. Он не говорит — не с кем, но знает слова — двести слов, и повторяет: «Колы — рыба, кобтуаку — девушка, лапсэкэ — ребенок, туй — огонь». «Кодюму тэйнгу? — спрашивает меня. — Жених есть?» Смущается.
В реку Угарную не заходит вода из Пясины, и это счастье — майский разлив солярки Угарную не задел. Костя говорит — Пясина все. Рассказывает, как ехал в город моторкой и видел на мелях мертвую рыбу, лежащую ковром. «Телефон сел, а то были бы вам доказательства».
